К заговору живо подтянулись все хорошо известные личности: герцогиня де Шеврёз, герцог де Гиз и прочие уже почти что профессионалы («Ой, с прошлого заговора против Ришелье не видались!» – «Да, надо чаще собираться как-то»). По ночам заговорщики плакали в подушку о своих феодальных привилегиях и видели в приятных снах сепаратный мир с Испанией – в общем, всё как обычно.

План тоже был прост: «Сначала мы попросим королеву назначить канцлером нашего ставленника, ну а потом как-нибудь под Мазарини подкопаемся, ну или… да-да, точно, ля-ля-ля-ля-бум-бум». Единственный просчёт в этом логичном сооружении, надёжном, как швейцарские часы, находился в долгом отсутствии всех участников заговора при дворе. То есть заговорщики думали, что Анна и Мазарини – они как бы в очень хороших отношениях, а те были просто в отношениях.

Последовал эпический бздыщ с высылкой заговорщиков в разные стороны, из-за чего Шевретта завязла в Туре, де Бофору пришлось бежать из Венсенского замка (а Дюма – писать об этом), Конде тоже уехали от раздачи подальше, и все принялись стонать о том, что вот, всякие там итальянские кардиналы точно одержимы духом Ришелье, опять же, котиков любит, подозрительно.

А Мазарини вздохнул было спокойно, но ненадолго. Следование духу патрона его иногда всё-таки подводило (ну, и еще страна таки который год вела войну), потому приходилось повышать налоги. А тут ещё из Англии повеяло буржуазной революцией, ремесленники, торговцы, крестьяне объединились с парламентом – и бахнула Фронда.

Фронда проходила весело и задорно, с баррикадами и бегством королевы с принцами и Мазарини из Парижа. Народ ударился в повальное литературное творчество и стал сочинять памфлеты против Мазарини, и насочинял на целый новый жанр – «мазаринады». Между прочим, когда их попробовали подсчитать, то насчитали больше 5000. На минуточку, в некоторых, особенно графоманских – было по 80 листов! (Лев Толстой смахивает слезу, повторяя шепотом «Да вы ж мои хорошие, уважили»).

Бофор, который к тому времени уже убежал из Венсенского замка, начал руководить восстанием и заслужил титул «короля рынков» («За базар ответишь!»). Туда же подтянулся Великий Конде (тут всё по списку – любимец женщин, вояка, принц крови и – добиваем – он еще и Монморанси). К движухе, по некоторым сведениям, подключился даже граф Рошфор (потому что Мазарини завёл себе своего Рошфора, а оригинал не смирился с копией).

Все читали мазаринады, обсуждали – а не казнить ли вообще королеву и сына (а чо, в Англии прокатило), произносили речи и строили баррикады, и вообще, очень душевно проводили время. Тем временем Мазарини подписал Вестфальский мир, закончивший Тридцатилетнюю войну. Королева и Мазарини подтянули армию, наскребли деньжат, подкупили Конде, и он осадил Париж, где были его бывшие сторонники (он Великий и вообще, Монморанси, ему можно). После этого решительно все стороны обалдели, помирились и затаились, но ненадолго.

Очень скоро Конде решил, что ему мало. Потому что он же Великий, да и вообще, Монморанси. Потому он решил намутить свою собственную Фронду, блэкджеком и шлю… кхм, с Тюренном и госпожой де Шеврез. В общем, второй заход обозвали «Фрондой принцев», поскольку туда опять подтянулись все хорошо известные нам личности с хорошо известными мечтами и требованиями.

Сначала дела шли так удачно для Мазарини, что даже Гастон Орлеанский не торопился никого предавать. Конде с друзьями арестовали и запихали в Венсенский замок (проконопаченный после побега Бофора), Мазарини лихо подавлял поднятые восстания… Но тут две Фронды объединились между собой, Гастон Орлеанский торопливо завопил: «Закон джунглей! Каждый сам за себя!» и рванул на сторону заговорщиков. Которые начали наступать Анне на горло и требовать всяких свобод, а Мазарини надо убрать, а то вот Гастон Орлеанский им кажется как-то посимпатичнее в качестве правителя, чем королева-мать.

– Вы хотели свободы? Ешьте её, волки позорные! – недоцитировал Мазарини Киплинга, собрался и уехал из Парижа. Фрондёры на радостях тут же передрались между собой, Великий Конде сначала было примкнул к королеве, потом опять начал поднимать бунты…

И тут в духе «цыганочки с выходом» на сцену подоспел Мазарини. Который, вроде бы, должен был плакать и гладить котов, но он таки не был Ришелье, а потому вербовал наёмников. Мазарини тут же принялся гвоздить восставших, на его сторону встал Тюренн (практически французский Суворов) и вместе они славно наваляли фрондёрам.

Соперники шли ноздря в ноздрю, но народ уже устал от вечно грызущихся фрондёров и принялся бурчать, что Мазарини-то был ещё ничего. В общем, как только наметился перевес в сторону Конде – кардинал сделал было резкое движение со словами: «Да я сейчас в изгнание… опять!»

Королева с принцами тоже было уехала – и тут-то все затосковали по старым временам, начали укоризненно смотреть в сторону Конде, бормотать сквозь зубы, что лучше бы он… того, как другой Монморанси… куда-нибудь. И слать делегации к королеве с воззваниями: «Вернись, мы всё простим, у нас тут обострённый случай кондизма и гастонита, можно там уже Мазарини, пожалуйста?»

В общем, Анна и Мазарини возвратились с триумфом и аплодисментами, а обиженный Конде пошёл и присоединился к испанской армии.

Так что с Испанией ещё пришлось повоевать, но потом всё кончилось Пиренейским миром и вообще, династическим браком. В 1660 г. Людовик и его супруга-испанка торжественно въехали в Париж. Конде раскаялся и пошёл избираться в польские короли (и не избрался), а Гастон Орлеанский помер от несбывшихся чаяний. Словом, всё сложилось почти как в сказке.

После этого Мазарини принялся немножко почивать на лаврах и от управления государством отошёл – тем более что здоровье к пенсионному возрасту крякнуло и просело. Так что он в основном наставлял будущего Людовика Солнце (а то ему еще править), гладил котов, ценил во все стороны искусство, а попутно стряпал себе всякие пилюли-мази-декокты.

С датой смерти Мазарини тоже почти что угадал – и помер не неполных 58, как Ришелье, а в 58 с копеечкой. И умер во дворце, расположенном на улице Ришелье. Чем ещё раз доказал, что он от своих идеалов не отступает.

А народ, который вечно любит сваливать на кардиналов-министров все свои невзгоды, тут же начал пописывать всякие эпиграммы и смешные стишки про то, что в груди у кардинала при вскрытии обнаружили кусок глины. Хотя кто там знает, может, Мазарини бы на такое и не обиделся, потому что литературу он ну очень любил, прямо как Ришелье.

Потому о литературе поговорим отдельно.

Литературу Ришелье неистово любил, собрал себе внушительную библиотеку и сам на досуге от души графоманил по принципу:

А недавно был грешок –

Взял и выдумал стишок!

Правда, среди французской знати бешеными графоманами были все или почти все, начиная с короля, который на досуге сочинял песенки. Но у Ришелье литература стояла где-то на уровне с котиками и госпожой де Комбале. В моменты неудач достойный кардинал неизменно тукал короля в темечко фразами «А вы дайте мне отставку, я поеду в своё имение и там на природе буду сочинять стихи!» Людовик представлял, что может вылупиться из Ришелье-литератора, передёргивался и заверял, что нет-нет, никакой отставки, вы нужны государству, дорогой кузен. Потому памфлеты Ришелье сочинял профессионально, а стихи и пьесы – только вполсилы, как любитель.

К тому же на пьесы у кардинала и вовсе не хватало времени, потому он со временем прикормил вокруг себя пятёрку талантливых авторов – чтобы воплощали его идеи в жизнь. Мол, с меня сюжет и основные моменты, а дальше сами зарифмуете. Авторское право тогда не существовало как таковое, потому такое было, в общем-то, нормально. Пятёрка собиралась у кардинала в свободные минутки для мозговых литературных штурмов и даже сочинила пару пьес – а потом стала основой Французской академии.

Среди этих «авторов круглого стола» были такие примечательные личности, как Ротру и Корнель. И Буаробер, причём основой Французской академии стал именно он. А ещё он был у Ришелье литературным секретарём и на полставки немножечко шутом, потому что обладал способностью приводить кардинала своим юмором в хорошее расположение духа.