Твою мать. Откуда только силы взялись у этой тощей стервы? Она же весит килограммов сорок от силы, в ней одни кости и силикон. На чистом психозе притащила?

Яна тяжело дышит, растрёпанная, макияж размазан по лицу грязными пятнами. Она стоит с перекошенным лицом, тянется к дворнику, намереваясь, видимо, выломать и его.

– А, ну стоять, тварь! – рявкаю я на весь пустой двор так, что она вздрагивает всем телом и резко оборачивается.

Подхожу ближе, стараясь не сорваться на бег. Во мне ни грамма жалости к этой истеричке. Только глухое, брезгливое раздражение, как от назойливой, кусачей твари, которую давно пора прихлопнуть тапком. Как я раньше не замечал, что у неё с башкой не всё в порядке. На фоне Ани она вообще выглядит неадекватной. И дело тут даже не в капризах или эгоизме. Здесь реально проблемы с головой.

– Ты вообще берега попутала, больная? – цежу я, нависая над ней.

Её тут же прорывает. Глаза безумные, стеклянные.

– Предатель! – визжит она, бросаясь на меня с кулаками. – Ты мне жизнь сломал! Ты должен был меня ждать! Я твоя жена! Ненавижу тебя! Будь ты проклят!

Я брезгливо перехватываю её тонкие запястья, чтобы не рыпалась и не царапалась своими когтями. Она шипит, но я не ослабляю хватку.

– Ты сама себе всё сломала, – грубо осаживаю её. – Или ты думала я лошок какой-то? Глазки построишь, и я всё прощу? Хрен тебе. А за машину ты мне теперь до копейки выплатишь. Через суд. С процентами.

Она воет в голос, пытается вырваться, брызжет слюной. Смотреть противно. До чего жалкое, убогое зрелище. И как я вообще мог на ней собираться жениться? – в который раз пролетает эта мысль.

Слышу за спиной стук тяжёлой подъездной двери. Оборачиваюсь. Аня. Уже успела одеться – натянула джинсы и какой-то объёмный свитер. Стоит, обхватив себя руками за плечи, и с нескрываемым ужасом смотрит на этот цирк.

– Какого чёрта ты спустилась? – хмурюсь я, не отпуская брыкающуюся Яну. – Я же сказал сидеть дома. Холодно на улице.

Она не успевает ответить, как во двор с включёнными синими проблесковыми маячками влетает патрульный «УАЗ». Резко тормозит, скрипя резиной. Из него технично, без суеты выгружаются двое здоровых пэпсов.

– Оформляйте эту припадочную, – киваю им на бывшую, которая при виде людей в форме вдруг резко замолкает, а потом начинает биться в настоящей истерике.

– Руки убрали от меня! – орёт она, пока парни жёстко, без лишних церемоний и уговоров заламывают ей руки за спину. – Да вы знаете кто мой отец! Вас завтра же уволят! Вы не имеете права меня трогать! Я буду жаловаться! Отпустите меня!

– Забирайте её. Заявление и видео с камер наблюдения я завтра с утра подвезу в отделение.

Её запихивают на заднее сиденье патрульной машины, несмотря на визги и попытки лягаться. Двери захлопываются, отрезая её крики. Во дворе снова становится тихо, только синие проблесковые маячки скользят по кирпичным стенам дома.

Я подхожу к Ане, притягиваю её к себе, укрывая от прохладного ветра. Она прижимается ко мне, слегка подрагивая – то ли от холода, то ли от пережитого стресса.

– Что ей теперь будет? – тихо спрашивает она, провожая взглядом отъезжающую полицейскую машину.

Я усмехаюсь, зарываясь пальцами в её мягкие волосы.

– Посидит пятнадцать суток в обезьяннике. Ей крайне полезно для профилактики, – спокойно отвечаю я, обнимая её крепче. – Там короны с таких быстро слетают, макияж течёт, а гонор испаряется. Пошли домой, Ань. Холодно. Заболеешь ещё.

Глава 33.

* Аня *

После того как наряд увёз бьющуюся в истерике Яну, а эвакуатор забрал то, что осталось от внедорожника Руслана, мы приехали к нему. Я помню всё урывками: как Градов осторожно обрабатывал мне разбитую губу и прикладывал лёд к горящей от пощёчины щеке, как заставил выпить успокоительное и уложил в свою огромную кровать. Сам он, кажется, так и не ложился, до утра решая вопросы по телефону.

Утро начинается с тупой головной боли и запаха крепкого кофе.

Я с трудом разлепляю веки. Место рядом со мной на подушках не смято. За окном уже светло. Вчерашний кошмар с мигалками, криками сестры и звоном разбитого стекла кажется дурным сном, но пульсирующая боль в скуле быстро возвращает в реальность.

Я сползаю с кровати, накидываю рубашку Руслана. Босиком шлёпаю на кухню.

Руслан стоит у окна спиной ко мне. Уже одетый – тёмные джинсы, свежая рубашка. Он негромко, но предельно жёстко говорит по телефону:

– ...да, протокол осмотра места происшествия у меня. Смету от официалов жду к обеду. Нет, тормозить не будем. Оформляйте по полной, умышленная порча.

Он сбрасывает вызов, словно спинным мозгом почувствовав моё присутствие, и оборачивается. Цепкий, собранный взгляд офицера мгновенно теплеет, стоит ему посмотреть на меня.

– Проснулась? – он подходит, мягко касается пальцами моего подбородка, осматривая синяк на щеке. – Болит?

– Терпимо, – я пытаюсь слабо улыбнуться и беру из его рук предложенную кружку с кофе. – С кем ты говорил?

– Со своими юристами, – Руслан делает глоток из своей чашки. – Машину ночью увезли на экспертизу. А нам нужно ехать в отдел. Дописывать заявление и приобщать флешку с камер наблюдения.

– Ну в отдел, так в отдел, – соглашаюсь я. Хотя внутри всё опять дребезжит предчувствие нехорошее. Я почти на 100% уверена, что Яна дозвонилась папе, и нажаловалась. А папа для неё всё сделает, чтобы вытащить её. Но делиться своими мыслями с Русланом не хочу. Он и сам всё прекрасно понимает. Поэтому молча допиваю свой кофе.

Через двадцать минут мы спускаемся на парковку. Место, где ещё вечером стоял изуродованный чугунным люком «Крузак», пустует. Мы садимся в такси.

Всю дорогу до районного УВД я молчу. Меня начинает мелко трясти от нервов. Я почти уверена, что отец уже там. Чувствую это кожей.

Мы заходим в обшарпанное здание управления. Дежурный сержант вытягивается по струнке, узнав Градова, и быстро провожает нас на второй этаж. Запах дешёвого растворимого кофе, старой краски и въевшегося сигаретного дыма. Типичный районный отдел полиции.

Я сижу на жёстком деревянном стуле в кабинете следователя. Руслан сидит рядом, невозмутимо диктуя молодому лейтенанту перечень повреждений машины. Лейтенант потеет, стучит по клавишам старенькой клавиатуры и то и дело затравленно косится на дверь. Он прекрасно знает, чью дочь вчера ночью доставил наряд.

– ...капот под замену, лобовое стекло, левое крыло, – ровным, почти скучающим голосом перечисляет Градов, выкладывая на стол флешку с записями с камер. – Здесь полное видео. Приобщено к материалам дела?

Лейтенант сглатывает.

Дверь в кабинет открывается без стука.

В кабинет входит мой отец.

Генерал Виктор Владимирович в кителе. На лице ни одной лишней эмоции. Никаких криков, никаких истерик – от него просто веет таким холодом, что лейтенант мгновенно вскакивает по стойке смирно, чуть не опрокинув стул.

За спиной отца, словно тень, стоит Яна.

Куда делась вчерашняя фурия, кидавшаяся чугунным люком? Волосы собраны, макияжа нет, глаза опухшие от слёз. Она выглядит как хрупкая, сломанная жертва.

Отец делает неуловимый жест лейтенанту:

– Свободен. Дверь закрой с той стороны.

Следователь пулей вылетает в коридор. Мы остаёмся вчетвером.

Руслан даже не шевелится. Он сидит вполоборота, закинув ногу на ногу, и спокойно смотрит на генерала. Я чувствую, как мои пальцы мёртвой хваткой вцепляются в край куртки. Сердце гулко бухает в груди.

– Здравствуй, Руслан, – говорит отец своим генеральским тоном, тихо, но так, что кровь в венах стынет. – Далеко зайти решил?

– Ровно до рамок Уголовного кодекса, Виктор Владимирович, – парирует Градов.

Отец медленно проходит вглубь кабинета.

– Девочка в состоянии тяжёлого аффекта. Нервный срыв на фоне предательства близких людей. Врач уже зафиксировал её состояние. Ты, офицер, довёл мою дочь до грани. И сейчас ты порвёшь этот протокол, и мы разойдёмся тихо. Ради твоего же блага.