Смуглое, испещренное морщинами, лицо таежника вдруг озарилось презрительной усмешкой:

— Думает, мы — дураки, да.

Хмыкнув, эвенк протянул мне расшитый кисет:

— Однако, табак казацкий — лючи! Маньжчур савсэм другой будет.

И казаки, и маньчжуры выращивали табак. Казаки — так, для себя и немного на продажу, в Маньчжурии же имелись целые латифундии, потому их табак стоил дешевле, но по качеству был куда хуже. По крайне мере, так утверждали казаки, тоже те еще негоцианты.

Опять подставляли казаков?

Я покачал головой:

— Все верно. Раскольник не знает, что мы раскрыли его обманы.

— И это хорошо, — поддержал Базиль. — Значит, у него нет сообщников в форте.

А ведь могли бы и быть, — подумал я. Народу на прииске достаточно, есть и недовольные… А будет еще больше! В скором времени я собирался пригасить плотницкую артель… да и просто желающих крестьян — расчистить поля, разбить огороды…

Искать плотников я оправился сам. Этим же пароходом. Судно приходило в Благовещенск в воскресенье, как раз к ярмарке, и народу по пути садилось много. Так, что к концу рейса была заполнена вся палуба, где традиционно размещались пассажиры третьего класса.

Сам я ехал первым, в отдельной каюте, ибо в целях улучшения имиджа не мог себе позволить иного. Меня многие знали, и, если б даже был второй класс, обязательно поползли бы по всему Благовещенску самые нелепые слухи о близком финансовом конце артели. Так что, несмотря на дороговизну, приходилось держать марку.

Вниз по течению пристани имелись лишь у самых больших сел, в основном же «Монте-Карло» вставал на якорь на рейде, пассажиров же привозили на лодках. Большинство ехало третьим классом, то есть — на палубе, благо и погода тому способствовала. Первый и второй класс, кроме меня, занимали лишь парочка коммивояжеров, преподаватель ботаники из местной гимназии и священник приходской церкви из какого-то дальнего села. Я познакомился со всеми.

Коммивояжеры — два молодых человек лет по тридцати с лишним — всю дорогу резались друг с другом в карты. Звали и меня, но я вежливо отказался, предпочитая куда мене азартное общество.

Мы неспешно прогуливались по верхней палубе. Могли себе позволить, ибо никого из третьего класса туда не допускали. Священник, отец Николай, оказался человеком степенным, пожилым, и, как мне поначалу показалось, несколько стеснительным и молчаливым. Зато ботаник болтал без умолку, взахлеб рассказывая о стеблелисте, толстолистной звезчатке, васильковой серпухе и прочих редких растениях.

— Ах, если б вы только видели, как цветет серпуха! Мне вот, господа мои, довелось! Такие великолепные розовые цветы, совсем как у астры…

Звали любителя природы Артемий Филиппович, и преподавал он в младших и средних классах. Верно, потому и был таким экзальтированным, пребывая в полной уверенности, что все, что он говорит — весьма увлекательно, познавательно и полезно. Впрочем, это так и было… Только не полдня подряд!

К вечеру, однако же, наш говорливый друг заметно утомился, к тому же и он, как и отец Николай, был, увы, далеко не молод.

— Пойду, пожалуй, посплю, — пригладив растрепавшуюся на ветру бородку, Артемий Филиппович вежливо приподнял шляпу. — Да и вам, господа, посоветовал бы лечь сегодня пораньше. В Благовещенск приходим рано, в семь утра!

— В шесть сорок пять, если точнее, — благодушно поправил отец Николай. — Да-да, именно так — минута в минуту. По хворостовским пароходам можно часы проверять! Что и говорить, тезка, Николай Иванович держит марку.

— Вы знакомы с господином Хворостовым, святой отец? — пожелав ботанику спокойно ночи, я повернул голову.

— Ну, конечно, — пожал плечами священник. — Я лично освящал почти каждый его пароход. В том числе и этот вот — «Монте-Карло». А еще — «Ниццу», «Канны», «Антиб».

Я улыбнулся:

— В общем, весь Côte d’Azur!

— Да-да, Лазурный берег… Детская мечта Николая! Мы ведь с ним из одного села, Никольского. Я правда, постарше… А Николай Иваныч… Он молодец, он сам себя сделал. Как говорят американцы — селф-мейд-мэн.

А священник-то знает языки…и имеет хороших знакомых… Вот вам и простой сельский батюшка!

— Как у вас в селе, староверов много? — словно бы невзначай поинтересовался я.

— Да, раскольники есть, — отец Николай помрачнел. — Их по всей тайге много. Однако же, и среди них встречаются нормальные люди. Скажем — поповцы, кержаки… Из них почти все наше амурское купечество! Упертые, деловые… и слово свое держат крепко.

Склонив голову, священник искоса посмотрел на меня. Серые глаза его, внимательные и живые, загорелись хитринкой:

— Понимаю, мне, как представителю церкви, раскольников хвалить не стоит… Но, что есть, то есть. Хозяева они рачительные. И себя блюдут — не пьют, не курят. Правда, отрицают светские книги, журналы, театр… Вы только представьте себе — театр обозвать бесовщиной! Да сами они… А те, кто в скитах — федосеевцы, филипповцы и прочие беспоповцы — это вообще изуверы! Поверьте, Александр Андреевич, я знаю, что говорю! Вот где самая настоящая бесовщина — не в театрах, а в их поганых скитах! Сидят там, себе на уме. Весь мир ненавидят, людей смущают. Пароходы, говорят — от дьявола! Дым-то из трубы идет… И кто на пароход сядет — тот опоганится и душу свою погубит на веки веков! И это никакие не шутки. Еще слухи паскудные распускают. Мол, кто в мирскую жизнь сбежит — перед Богом ответит! И ответит страшно! Всех таких — на правеж. Слово-то какое удумали — на правеж! Ну, истинное средневековье, Господи, прости.

Священник истово перекрестился.

— Согласен с вами, отче! Все это просто какая-то жуть, отче! В просвещеннейшем-то девятнадцатом веке! Да что там говорить. Вот, послушайте-ка…

Не удержавшись, я кратко рассказал отцу Николаю о недавних взрывах.

— Думаете, раскольники? — внимательно посмотрев на меня, переспросил священник. — А ведь очень может быть! Динамит, правда, для них тоже от дьявола. Но, вполне могли кого-то нанять. Напугать людей, удержать их в тайге, вдали от города и знаний — им прямая выгода! Кстати, здесь, на пароходе, очень много кержаков… и всех прочих. На ярмарку едут! Все же не дураки — лучше уж пароходом, чем на лодочках да пешком. Кстати, не знаете, что нынче дают в театре? Все тот же «Ревизор»?

— Говорят, «Бесприданницу».

— «Бесприданница»? — живо переспросил отец Николай. — Это кажется, господина Островского пьеса?

— Да, да, именно его.

— Что же… Бог даст, посмотрю с удовольствием! Что вы так удивились, Александр Андреевич? Искусство — оно вере не помеха! Если, правда, вера — искренняя, от души.

Мы заболтались дотемна, и разошлись, лишь когда на небо высыпали звезды, а над капитанским мостиком повисла огромная медно-золотая луна. Мерно работала паровая машина. Лопасти гребных колес уверено молотили воду. «Монте-Карло» шел вперед на малом ходу, ориентируясь по огням бакенов и створным знакам, подсвеченными керосиновыми фонарями.

Утром сверкало солнце! Оно врывалось в каюты, било по глазам спящих прямо на палубе пассажиров третьего класса.

— Через двадцать минут Благовещенск, господа! — громко объявил боцман.

Мог бы и не объявлять. Все уже были на палубах. Картежники-коммивояжеры, ботаник Артемий Филиппович, отец Николай…

Впереди показалось просторная пристань Благовещенска, у которой уже стояли пароходы. Трехпалубные пассажирские красавцы, двухпалубный пакетбот «Цесаревич» и однопалубный трудяга «Амур». Несмотря на ранний час, на пристани вовсю кипела работа — сновали туда-сюда многочисленные подводы, ругались-кричали грузчики, артель плотников, деловито стуча топорами, строила какие-то мостки.

— Одна-ако! — глянув на нижнюю палубу, отец Николай покачал головой. — Гляньте-ка на того франта в шляпе и сером сюртуке!

— Довольно модно одетый мужчина, — хмыкнул я. — Это губернатор острова Борнео?

— Это сектант, — священник нахмурился и покачал головой. — Еще вчера он выглядел совсем по-другому. Посконная рубахи, суконные штаны, китайские сапоги… Ну, знаете, такие… кожаные, с матерчатым верхом. В таких по тайге удобно ходить…