Первую «замануху» мы устроили в распадке, вполне подходящем для того чтоб оставить лошадей. Примяли траву, провели слегами по грязи, разбросали окурки… И все- равно, было пока непонятно — поверят ли?

— В первую очередь я бы поискал следы тележных колес, копыт… — протянул про себя начальник охраны.

Гарпанча неожиданно рассмеялся:

— Они не тунгусы, и вряд ли умеют хорошо читать следы. А здесь — трава в пояс, папоротники, болотная марь. Поди, чего разбери! Сам злобный Харги не догадается.

— К тому же — азарт! — внес свою лепту и я. — Вот они появились… И сразу обнаружили наши следы. Тут уж не до рассуждений, а только — скорей, скорей!

— Пожалуй, оно так, — подумав, Базиль согласно тряхнул головою. — Да, скорее всего, так оно и будет. Николай Семеныч Огнев — мужик азартный.

Следующие «следы», устроили у заболоченного редкостойного лиственничника, так называемой мари, тянувшейся почти до самого болота. Точнее сказать, в него плавно переходившей.

Стойкий запах багульника шибанул в нос. Чавкнула под ногами зыбкая почва. Кругом грязь, влага — что за следы, и не разберешь. Главное — следы имелись, и в большом количестве, уж в этом мы постарались!

Таежное солнце висело в облаках золотистым шаром, парило, но дождя не было, да и грозовые тучи на горизонте не появлялись.

— Подходящее деревце, — обернувшись, Гарпанча кивнул на высокий кряжистый кедр. — Там, у распадка — редколесье… Хозяин, дадите бинокль?

— Бинокль? — глянув на толстенный ствол и ветки, усмехнулся я. — Пожалуй, и сам залезу.

Сбросив легкую «оленью» куртку и шляпу, я закинул за спину бинокль и поплевал на руки…

Уж конечно, я вовсе не родился Тарзаном, да и возраст был уже не тот. И, тем не менее, забрался! Не так быстро и ловко, как Гарпанча, но все-таки…

Базиль остался дожидаться внизу, мы же устроились на раскидистой ветке.

— Хозяин, вон! — щурясь, тунгус указал на появившихся у распадка всадников.

Да я уже и сам их заметил да с любопытством приложил к глазам бинокль…

Знакомую грузную фигуру с густыми черными бакенбардами и самодовольным лицом, я углядел сразу же. Выехав к распадку, Огнев спешился, передав поводья коня деревенскому мужичку с рыжеватой бородкою и аккуратно стриженными «в кружок» волосами, в коем я тут же признал нововоронежского Селифана. Ага, вот показался и высокий чернобородый Семен… и еще несколько деревенских. И двое раскольников в длинных темных рубахах. Люди покойного старца Зосимы, старые знакомые из «пещерного» скита.

— Верно, они через болото и провели, — прошептал Гарпанча.

— Или — нововоронежские, — я снова приложился к окулярам. — Они тоже те места знают.

— Вон еще четверо… И вон…

— Вижу…

Появились дюжие приказчики Огнева, те самые, что приплыли с ним на вельботах. Плюс нововоронежские… Плюс староверы Зосимы…

— Десять… двенадцать… четырнадцать… — вслух считал я. — Восемнадцать…

Все это сильно напоминало ситуацию с внезапно появившимися немецкими диверсантами в фильме «А зори здесь тихие». Слишком уж много их оказалось!

Ничего, справимся…

— Гарпанча! — я протянул бинокль тунгусу. — Оружие повнимательней глянь.

Парень ишь усмехнулся — он и так всегда был внимателен… как и любой коренной житель тайги.

— У городских — берданки, — приникнув к биноклю, комментировал Гарпанча. — Старого образца… и нового… У главного — наган. И еще у двоих. У деревенских — охотничьи ружья.

— Сибирки?

— Не у всех. Есть и «крынки»

«Крынками» прозывали охотничьи винтовки Крнка, предназначенные для стрельбы по крупному зверю: медведю, лосю, кабану, моржу. Эти винтовки были помощней малокалиберных шомпольных «сибирок» с капсюльным или кремневым воспламенением, пользовавших устойчивым спросом у добытчиков пушнины.

Резюмируя, можно было сказать, что на нас перла весьма мощная сила, как по количеству, так и по вооружению.

Рассмотрев все, что нужно, мы спустились на землю.

— Да уж, — Базиль покачал головой. — Могучие ребята. Говорите, около двадцати?

— Так.

— С лошадьми я бы оставил парочку — точно! — покусал усы начальники охраны. — Вот уже — минус два… Ну и болото… Там тоже по-всякому может случится… Так что, пошли в трясину, что ли?

— Да, пора, — я согласно кивнул. — Веди, Гарпанча!

Закачалась под ногами зеленоватая болотная марь, пахнуло запахом багульника. Ступая за Гарпанчей след в след, мы шагали по зыбкой невидимой гати, и я совершенно не представлял, как по ней вести лошадей? Да никак! Сами-то шли, шатались…

Тунгус вел нас по каким-то своим, ведомым ему одному, приметам. Как ни приглядывался, я не заметил никаких условных знаков по заросшим осокою и кустарником берегам. Ни приметных деревьев, ни воткнутых в землю шестов, ни камней — ничего. Как ориентировался Гарпанча? По памяти?

— Здесь отдохнем! — обернувшись, проводник махнул рукой.

Раздвигая рогоз и камыши, мы вышли на узенький островок, шириной метра три и длиной около десятка, весь заросший стланником и шиповником, сквозь плотную пелену коих проглядывали яркие розовато-фиолетовые цветки леспедицы, главного медоноса здешних мест.

— Красиво!

Усаживаясь на поваленный ствол, я невольно улыбнулся и посмотрел на Гарпанчу:

— Так, понимаю, недолго осталось?

— Да, скоро пройдем, — вглядываясь в болотную хмарь, коротко отозвался тот.

Подойдя, Базиль встал с проводником рядом. Наклонился и указал на что-то рукой:

— Это — гать?

— Да. Начало, — вся так же кратко информировал тунгус. — Дальше не видно. Во-он на ту березу пойдем.

Он указал на кривую березу, изогнутую, казалось, не природой, а прихотливой кистью художника… того же Жэня Боняня!

Да уж… Если здесь объявились хунхузы, то нельзя исключать, что во главе их шайки стоит Ли Сючэнь, явившийся за своими картинами… Или, все же — за старым маньчжурским золотом? Так или нет, встречаться с ним мне что-то не очень хотелось, тем более — столь малочисленным коллективом.

— Александр Андреевич! — Базиль резко обернулся. — А что, если нашим друзьям ложные приметы оставить? И кое-что убрать. Вот, хоть ту березу… Да и эти чертовы колья…

Склонившись над гатью, Хватов подергал торчавшие из ряски колышки… Напрягся, выдернул один и тут же выкинул в болотную жижу, спугнув парочку уток, прячущихся в камышах.

На удивление, Гарпанча отнесся к этому весьма флегматично.

— Ты все равно сможешь пройти? — подойдя, спросил я.

Эвенк бесстрастно кивнул:

— Я — могу. Тыкупкча — тоже может. Мы знаем. Не только приметы — запахи, память…

— Понятно, — я ухмыльнулся и потер руки. — Так что, ломай все к черту, Базиль!

Вскоре мы выбрались на сухой берег. Кругом растилась густые заросли можжевельника и лещины, за которыми виднелись высокие лиственницы, сосны и кедры.

— Погодите-ка! — вытащив нож, Базиль подобрался к той самой кривой березе…

И через пару минут сломал ее ко всем чертям!

— Только не выбрасывай!

Подскочив ближе, я схватил срубленное деревце и посмотрел на Гарпанчу:

— Где тут самая трясина?

— Везде, — ухмыльнулся тот. — Хар-роший задумка, хозян! Однако… Тыкупча все равно пройдет! Тыкупча знает. Хитрый.

— Ну, с этими справимся, — Хватов улыбнулся и тряхнул головою. — Не так уж их и много осталось.

Сломанную березу мы примостили в зарослях черной смородины, шагах в двадцати от старого места. Гарпанча сказал — вполне достаточно.

— Так, может их еще и пострелять? — недобро прищурился Базиль. — А что? Засаду устроим.

— Можно и пострелять, — я пригладил броду. — Только ведь и они не погулять вышли. Люди опытные. Ну, провозятся на болоте… Кто сказал, что у них нет надежного проводника?

— А вот это — посмотрим, — потер руки Гарпанча. — Как ступят на гать — сразу видно будет.

Посреди болота, на острове, послышались голоса. Мы затаились… Сильно пахнУло багульником…

— Раз они до островка добрались, значит, проводник у них все-таки есть, — поудобней примащивая берданку, шепнул Базиль. — Да и Огнев не такой человек, чтоб соваться в воду, не зная броду. Хваткий!