Я усмехнулся:

— Ну, в скиту, положим, не все! Раскольники вообще мало кому из мирских доверяют. Тем более — такие упертые!

— Да уж, — покивал начальник охраны. — Как еще нас там примут?

— Думаю, что никак, — я напряженно задумался. — В сам скит нас точно не пустят! Для них это святое, сакральное место, доступное только своим.

— Что же, с боем брать?

— Нет, не с боем, — оглянувшись на дверь, отрывисто бросил я. — Пистимея же говорила как-то… Своих зашлем! Староверов. Так сказать, на разведку…

— Своих? — Базиль ахнул. — Это что ж — ту ведьму, что ль? Так она всех нас и выдаст! Вот, как пить-дать…

— Не выдаст, — перебил я. — Ей от нас все-таки кое-что нужно. К тому же, кажется, она тамошнего старца Зосиму недолюбливает. Да и не одна пойдет!

— Как это, не одна? Нас же не…

— Пелагея! Она ж сама из раскольников и все их обычаи знает прекрасно… Ну, и… — тут я немного помолчал и хитро прищурился. — Не может такого быть, дорогой мой Василий Михайлович, чтоб кто-то из твоих парней да из староверов был! Слишком уж тут их, староверов, много. Кто-то у нас есть из бывших… Ну, или не из самых радикальных. Наверняка!

— Так есть! — подал голос дотоле молчавший Степан. — Еремей-то Кудинов как раз истинный раскольник и есть. Из молокан, те не скитами — улицами живут. Он ведь у нас и не курит, и водки в рот не берет!

— Молодец! — я одобрительно кивнул. — Так, сперва проведем разведку… А там поглядим!

— Сначала еще до скита добраться надо, — напомнил Базиль. — Когда там еще болотина просохнет? Может, просохла уже?

— Да! — я предостерегающе понял руку. — Раз уж тут Огневым пахнет… Держите себя с осторожностью. Зря не болтайте. Базиль, предупреди всех!

— Да понял я уже, шеф! Сделаем.

В сенях послышались шаги. Верно, вернулся Селифан с новой порцией табачка…

— Все курите? — прозвучал звонкий голос.

Ан, нет! Не Селифан — Пелагея. И не с табачком, а с фотоаппаратом.

— Мне Аграфена Ивановна разрешила снимки сделать! — скромно пояснила девушка. — Ну, деревню поснимать и всех, кто хочет. Правда, на всех у меня фотопластинок не хватит, точно! Для дела ведь припасла. Не знала, что тут…

— Пелагея, а ты их сразу вместе снимай, группами, — посоветовал я. — Так сказать, групповые портреты! Эвон… народ-то к тебе повалил!

Первыми прибежали девушки. Не просто так, а сперва бросились по домам, приоделись, нарумянились…

— Встаньте вот сюда, на фоне деревьев… Ага! — деловито командовала девчонка. Готовы? Тогда попрошу не шевелиться и не моргать… Раз-два. три-и… Оп! Есть еще желающие? Аграфена Ивановна! Уж вам-то сам Бог велел! Тем более, шаль у вас такая красивая…

— Ну-у… — староста задумчиво махнула рукой и вдруг рассмеялась. — Ладно! А когда карточки будут?

— Карточки я в Благовещенске сделаю, — тут же покивала Пелагея. — Но, обещаю — быстро! Вот, право слово, быстро. Вернемся из экспедиции и… Я их в форт Громов передам, первым же пароходом! Ну, или ваши если в Благовещенске будут — пусть в пансион зайдут.

— Куда-куда?

— В девичий пансион фрау Эльзы фон Оффенбах! Да вам там любой покажет.

Селифан взъерошил затылок:

— В девичий-то пансион? Так нас туды и не пустят!

— Это тебя, Селифане, не пустят. Потому что ты — варнак варнаком! — расхохотался Семен. — А у меня спинжак городской есть! И рубаха с галстуком!

— А я… я, может, тоже галстук куплю! — распалился задетый за живое Селифан. — Закажу, вон, Николаю Семенычу…

Между тем, к фотографу уже выстроилась целая очередь. Я поначалу удивлялся, но потом вспомнил, что это же все — обычные русские люди, никакие не сектанты, а свободные крестьяне-переселенцы, отнюдь не чуждые духу технического прогресса. Все-таки, в конце девятнадцатого века живем, понимать надо! И телеграф уже есть, и железные дороги, и телефон, и даже фонограф Эдисона! Вот-вот граммофон появится, грампластинки. И уже совсем скоро братья Люмьер снимут свою первую фильмУ! Так что, уж не каменный век, слава Богу!

— Так, господа! Последняя фотопластинка! — предупредила Пелагея. — Давайте всей деревней уже! Вон, на фоне речки… Да, кстати! Ежели потом индивидуально кому… Я вполне могу приехать! Как тут ближе-то?

— По Амуру сперва, а потом — по Умборге, — пояснила ушлая Термидора, сфотографировавшаяся уже раз пять с разными компаниями. — Только по Умборге пароходы не ходят. Лодочки!

— Так, понимаете, — фотолюбительница всплеснула руками. — Можно же целую экспедицию устроить. Еще одну! Только на этот раз — этнографическую. Тогда вас можно даже будет снять для какого-нибудь журнала…

— Для чего-о?

— Ну, есть специальные фотографические издания… А еще можно природу фотографировать! Как Гюстав Ле Грей! — серые глаза барышни, казалось, метали искры. — А фотопортрет? Это же целое искусство!

— Этак и художники скоро станут не нужны, — Термидора важно подбоченилась. — Ну, те, что разные картины рисуют.

— Не рисуют, а пишут! — учебным голосом поправил Семен.

— Пишут — писари в присутствиях! А художники — рисуют! Так что, не знаешь — не говори. Верно, барышня?

— Ну… да, наверное, так… Кстати, появились такие художники, которые считают, что рисовать как прежде, нельзя! Называются — импресьон… импресьонисты, да… Раз уж фотография точно все передает… А скоро появится и цветная!

— Цветная! Вот я и говорю — как же тогда художники? — ахнула Термидора. — Это ж заработка у них никакого не будет!

— Вот, — Пелагея отрывисто кивнула. — Потому и рисуют они совершенно по-другому!

— Это, антиресно, как?

— Сама пока не видела, — честно призналась девчонка. — Но в газетах их выставки все время ругают! И детей запрещают пускать.

— Ого-о! Что же они такое рисуют-то, Господи?

После обеда, в ожидании бани, гости прошлись по деревне, ведомые лично старостой Аграфеной. Осмотрели и ухоженные поля, засеянные яровой пшеницей, ячменем и овсом. Еще выращивали лен, гречиху, подсолнечник и кукурузу — на силос. Сособой гордостью Аграфена Ивановна похвасталась небольшой табачной плантацией, разрабатываемой на паях с «неким господином». Я даже догадался, как сего господина зовут.

— На огородах картофель ростим, — уже на околице пояснила староста. — Смородину, малину, яблоки… Эвон — мельница! Моя!

Чуть выше по течению узкой порожистой Умборги виднелась водяная мельница с верхнебойным колесом. Невдалеке от мельницы зеленел заливной луг, на котором паслось стадо.

У самой реки, в ольховнике, возились мальчишки — похоже, вырезали удилища. По всей деревне росли тополя, черёмуха и рябина, вдоль заборов густо зеленели кустарники — та же смородина, боярышник, жимолость.

Вообще, Ново-Воронежка показалась мне довольно зажиточной деревней. Как похвастала староста, у них даже своя маслобойня имелась, тоже на паях. Масло делали для себя и немного на продажу. Табак же пока продавать не пробовали, не так и давно начали сажать.

Судя по некоторым уж совсем убогим хижинам, были в деревне и бедняки, социальное расслоение никуда не делось. Пока спасало освобождение от податей…

— Ране казаков на Амур переселяли, — щурясь от солнца, Аграфена Ивановна глянула на реку, словно бы силясь там что-то увидеть. Словно бы кого-то ждала… И это мне почему-то не очень понравилось.

— И желания у них особо не спрашивали. Все ж государевы люди!

Это я уже знал и без нее — специально казаками интересовался… все из-за того же Дьякова, чертова есаула!

Численность казаков в Приамурье ныне составляло около двенадцати тысяч человек — Амурское казачье войско, линия пограничной стражи. Все казаки, с семнадцати до пятидесяти шести лет, кроме воинской повинности, обязаны были еще много-много чего! Содержать дороги в районе своих станиц, перевозы через реки и ручьи, давать постой для проходящих воинских команд, провозить казачью почту, назначать сторожей для охраны общественных зданий, заниматься их ремонтом и нести еще многие другие повинности. Уж не позавидуешь! Крестьянам и впрямь было полегче.