Как он проводил её туда, в квартиру? Крались через общий коридор, мимо соседских любопытных дверей? Или влезали через окно? Если эти визиты кто-нибудь заметил, то… Дальше мне не хотелось и думать.

Но сейчас нужно было как-то выбираться из ситуации, в которой я оказался.

— Понимаешь, Юля… — начал я, с трудом подбирая слова. — Ты очень хорошая. Правда. Быть с тобой — это большое счастье для любого. Но у меня сейчас в жизни… как бы это сказать… как-то всё очень непросто у меня в жизни. Я много думал в эти дни…

Она не перебивала, только её плечи под моими руками стали совсем как каменные.

— Я совершил много глупостей, — продолжал я, глядя поверх её головы, где кроны деревьев темнели на фоне звёздного неба. — Я сейчас не о нас с тобой, конечно. Я вообще, о жизни своей. В общем, я решил восстановить отношения с женой. Потому что семья — это… Это семья.

Юлька высвободилась из моих рук и сделала шаг назад. В темноте я видел только силуэт, но кожей чувствовал, как от неё веет обидой и разочарованием.

— Понятно, — коротко сказала она. Голос её дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. — Вот, значит, почему ты сегодня весь вечер был такой странный. Что ж, дело твоё. Счастливой тебе семейной жизни.

— Ты прости меня, Юля, — сказал я тихо.

— Ничего, — она усмехнулась, шмыгнув носом. — Переживу как-нибудь.

Она не стала ждать ответа. Развернулась и отправилась догонять компанию, чьи голоса доносились из глубины улицы. Я смотрел ей вслед, пока её светлая кофточка не растворилась в сумраке ночи.

Обиделась, констатировал я. Ну ещё бы она не обиделась.

Но по-другому здесь никак не получалось.

Утром в редакции было не так суетно, как обычно. Планёрка не проводилась, все работали над своими текущими задачами и материалами. Мой начальник и сосед по кабинету Пахомов разложил на столе фотографии с какого-то заводского собрания и разглядывал их. Старик эти свои работы видел настолько удачными, что его мохнатые уши прямо-таки светились от удовольствия.

Я сходил в лабораторию, забрал снимки с вчерашней поездки в Массандровский дворец. Проверил, отобрал несколько. Спросил Пахома, какие, на его взгляд, лучше передать на рассмотрение для публикации. После того, как я помог ему — приехал и сделал снимки на юбилее его друзей, — наши отношения были более или менее нормальными. Потом я пошёл посоветоваться насчёт фото и с Пашей, на репортаж-то ездили вместе.

Кроемее этого, к Паше у меня имелось ещё одно дело. Я не забыл о недавнем разговоре со своим коммунальным соседом Аркадием. Помогать Аркадию нужно было поскорее, не откладывая на потом.

— С этим надо идти к Самохину, — сразу сказал Паша, выслушав мой рассказ. — Он обязательно что-нибудь посоветует.

Мы пошли к Самохину — матёрому газетному волку, который знал все входы и выходы в городских инстанциях.

Однако в кабинете Самохина не оказалось. Человек за соседним столом, вечно чем-то недовольный толстяк Мануйлов, хмуро объяснил, что тот сейчас разговаривает с замом главреда, Артуром Бойко.

Мы пошли обратно по коридору, решив заглянуть позже. Когда поравнялись с приёмной, дверь резко распахнулась. Оттуда вылетел Самохин. Вид он имел такой, будто он только что выбрался из серьёзной потасовки: пиджак распахнут, волосы взъерошены. Лицо было красное, как перезрелый помидор.

— Да ну его к чёрту, такое… — пробормотал он себе под нос, даже не заметив нас.

Он не пошёл к своему рабочему столу, а направился к лестнице, ведущей на чёрный ход — излюбленное место курильщиков. Паша порывался догнать его: что, мол, это с ним? Я удержал:

— Погоди, не надо его трогать. И так всё понятно.

Мы прошли по коридору к нише за горшком с фикусом, обсудить увиденное без лишних свидетелей.

— Видал? — негромко сказал я. — Помнишь, ты говорил, что Бойко хочет «подсидеть» Косогорова? Всё так и есть, и он времени зря не теряет. Пока Косогоров в отпуске, он решил проредить «старую гвардию».

— Думаешь, уволил? — испуганно проговорил Паша.

— Вряд ли.

Самохин, конечно, был тот ещё молодец — вместо того чтобы делать статью для первой полосы, взял и ушёл в запой. Чем сильно подставил и Бойко, и весь редакционный коллектив. Момент оказался неподходящим во многих смыслах. У зама главреда и так, судя по всему, имелись планы по расчистке места для своих людей. А тут такой случай. Просто уволить такого работника Бойко не посмел бы — вступать в открытую драку со старым львом Косогоровым у него была кишка тонка. Но хитро подвести к тому, чтобы человек ушёл сам… Зная характер Самохина — а тот был вспыльчив и самолюбив, — это можно было попытаться устроить.

Паша нахмурился, нервно теребя пуговицу на рубашке.

— Самохин — это же глыба. На нём полгазеты держится. Как его можно трогать?

— Это для нас и для издания он глыба, — объяснил я. — А для Бойко он — человек Косогорова. Преданный и опытный. Но, как видим, уязвимый. Косогоров за такой проступок поорал бы, да и простил — по дружбе и за талант. А Бойко дружба не нужна. Ему нужно, чтобы Самохин сгоряча заявление на стол швырнул. На это и расчёт в этом разносе.

Да, гордый Самохин звонить и жаловаться Косогорову не станет, не тот характер. А если он напишет заявление по собственному желанию, назад ситуацию будет уже не отыграть.

Паша посмотрел в сторону лестницы, куда ушёл корреспондент. Он дёргал ствол фикуса и сам того не замечал.

— Его надо отговорить, Иван. Нельзя давать Бойко такой подарок. Но главное… Если Самохин уйдёт, у кого мне здесь будет учиться? У этой бездарности Мануйлова? У него не статьи, а какие-то отчёты, через них продираешься, будто справочник читаешь.

Он помотал головой.

— Нет, если Самохин уйдёт, то я тоже здесь не останусь.

Я посмотрел на Пашу. В его словах была юношеская горячность, насчёт своего ухода он мог выступить не подумав, в запале. Но дело было не в этом. Самохин — хороший корреспондент и нормальный мужик. Негоже было позволять ему поддаться на провокацию подлого главредовского зама.

— Ладно, — кивнул я. — Пойдём ловить твоего учителя, пока он с горя не наделал глупостей.

Мы нашли Самохина на лестничной площадке между третьим и четвёртым этажами. Он стоял у открытого окна, облокотившись на подоконник, и с мрачным видом курил, стряхивая пепел в жестяную банку из-под кильки в томате. Выглядел он сейчас не то чтобы совсем паршиво — но определённо постарше своих пятидесяти с небольшим.

Я заранее попросил Пашу помалкивать, поэтому говорить начал сам. И разговор завёл не о Бойко и его пакостях.

— Николай Петрович, — обратился я к журналистскому мэтру. — Извините, что отвлекаю. Есть один вопрос, по вашему профилю. Кроме вас, посоветоваться не с кем.

Самохин повернул голову. Судя по его взгляду, мысли его пребывали где-то далеко. Он выпустил густую струю дыма и сказал:

— Да, да… Что там у тебя, Вань?

Я коротко обрисовал ему ситуацию с Аркадием — как начальство давит на мужика, требуя закрыть глаза на потенциальную аварию ради красивого рапорта к 7 ноября. А ситуация у Аркадия была на самом деле скверная. Либо он подпишет акт, и тогда зимой будет виноват в том, что заморозил целый микрорайон. Либо за срыв сроков к празднику его сотрут в порошок прямо сейчас. Как тут ему помочь, чтобы и дело решить, и человека не подставить, я действительно не представлял.

Самохин слушал, поглядывая в окно на пустой внутренний двор. По его лицу было видно, что информация доходит до него туго, сквозь пелену собственных мыслей. Он кивнул, раздавил окурок в банке.

— Понятно… — пробормотал он всё-таки. — Да, не позавидуешь твоему знакомому… Дай мне время, тут надо подумать, как и что лучше сделать.

Он уже собирался уходить, явно порываясь снова нырнуть в свои собственные раздумья и переживания. Я придержал его.

— Николай Петрович, и ещё… Не сочтите за наглость и простите, что сую нос не в своё дело… Но позвольте совет. Сугубо личный.