Атмосфера была такая, будто провожали близкого родственника.

Пёс Рейган тихо, жалобно скулил. Его лапы иногда мелко подрагивали, а глаза, подёрнутые мутной плёнкой, бессмысленно смотрели в темноту.

— А к ветеринару обращались? — спросил я, приседая рядом с псом.

— Да какой ветеринар, Ваня, — вздохнул отец Светы. — Время-то уже десятый час. Света его случайно у сарая нашла, в траве лежал. Вот если б раньше… А теперь что? Собаке «скорую помощь» не вызовешь. И лекарство выпить не заставишь.

Я смотрел на умирающего пса, и вдруг в памяти всплыла картинка из моей «прошлой» жизни. Как-то по работе я оказался на оптовой базе, и там местный ветеринар, мужик суровый и прожжённый, выхаживал такого же пса, отравившегося какой-то дрянью. Метод был простым и радикальным.

— Погодите, — я поднялся. — У кого водка есть? Принесите быстро.

Дедок Кузьмич пристукнул по земле костылём и ехидно прищурился, проскрипев:

— Что, Ванёк, поминать уже собрался? Рановато, пёс ещё дышит.

— Цыц ты, старый! — шикнула на него Захаровна, Кузьмич был её законный супруг. — Ваня дело говорит.

Она метнулась в дом и скоро вернулась, неся в одной руке начатую бутылку «Пшеничной», а в другой — гранёный стакан.

Я взял бутылку, зубами сорвал пластмассовую пробку и начал наливать водку в стакан. Раздалось характерное бульканье. И тут же, я и глазом не успел моргнуть, из душистого вечернего сумрака соткалась тёмная фигура.

— Оп-па… — раздался заинтересованный хриплый голос. — А что это тут у нас происходит?

Из вечерней темноты выступил человек. Пахнуло застарелой гарью и сивушными маслами. Это был Семён, сосед-погорелец. Звук характерного бульканья в ночной тишине двора сработал для него как магический призыв. Вид у мужика был помятый, но ноздри трепетали, безошибочно ловя знакомый аромат.

— В честь чего праздник, маэстро? — просипел Семён, преданно глядя на стакан в моих руках. — Тут народные гулянья в самом разгаре, а я и не в курсе дела…

Соседи иронично зашушукались: надо же, мол, почуял.

— Не лезь, Сёма, не до тебя сейчас! — отец Светы отодвинул пьяницу плечом. — Не видишь, дело у нас? Собаку спасаем.

Семён обиженно покривил лицо, но отходить не спешил — продолжал следить за каждым движением стакана.

Я опустился перед псом на корточки. Рейган лежал неподвижно, лишь бока тяжёло шевелились от его сиплого дыхания. Он повёл затуманенным глазом, не понимая, что за суета поднялась тут вокруг него. Пёс был крупный, такой цапнет — мало не покажется. Но сил на подобное у него сейчас совсем не оставалось.

Я на мгновение задумался, кому доверить самое ответственное. Семён тут же подался вперёд, протягивая дрожащую ладонь, но я сделал вид, что не замечаю его.

— Держи, Аркадий, — я протянул стакан отцу Светы. — Лей аккуратно, когда я скажу.

Сам я потянулся к голове пса, осторожно погладил его по жёсткой шерсти за ушами.

— Захаровна, посвети фонарём, — попросил я. — Только не в морду ему, а чуть в сторонку.

Старушка послушно направила жёлтый луч, и я увидел, как блеснули в темноте собачьи зубы — большие, крепкие, способные дробить кости. Пёс почувствовал неладное, издал утробный рык, но сопротивляться по-настоящему у него не вышло.

— Ну, вперёд, — прошептал я.

Я крепко обхватил собачью морду, надавливая пальцами на челюсти. Зубы нехотя разомкнулись. Собака заскулила, пытаясь вырваться, её лапы слабо заскребли по земле.

— Давай! — скомандовал я.

Отец Светы, прикусив губу от напряжения, медленно влил водку прямо в горло псу. Пёс булькнул, захлебнулся, его тело на мгновение выгнулось дугой. Я сжал ему голову, не давая выплюнуть «лекарство», пока не почувствовал судорожный глоток.

Как только я разжал руки, пёс вскочил на подкашивающихся лапах. Он издал серию хриплых, лающих звуков, словно пытался избавиться от обжигающего вкуса спирта, и, пошатываясь, скрылся в зарослях высокой травы.

— И охота же вам продукт переводить… — тоскливо вздохнул Семён, уставившись на пустой стакан. — Столько добра — и псу под хвост. Причём в самом буквальном смысле.

— Да иди ты, охламон, — Захаровна со смехом замахнулась на него пустой бутылкой. Пьяница, ворча что-то про себя, поспешно ретировался в темноту двора.

Света, всё это время печально сидевшая в сторонке, подбежала ко мне. Её глаза в свете фонаря казались огромными.

— Дядь Вань… он поправится? Не умрёт?

Я замялся, вытирая руки о штаны. В голове вертелись скептические фразы, но говорить их было, конечно, нельзя. Тут из темноты, куда ушёл Семён, донёсся его клоунский голос:

— Конечно, выживет! Завтра за добавкой прибежит, ещё и хвостом вилять будет, опохмела просить!

Я невольно улыбнулся и посмотрел на девчонку.

— Должен, Света. Надеюсь, поправится твой друг. Природа — она сильная, ей только иногда чуть-чуть помочь надо.

Она кивнула, шмыгнула носом и побежала к родителям.

Я немного постоял, послушал стрёкот цикад и далёкий шум ночного города. Потом в соседнем доме кто-то стал терзать гитару, и я побрёл к себе.

Утро в редакции «Крымского комсомольца» поначалу выдалось обычным. На лестнице гремели шаги, в кабинетах галдели, стрекотала пишущая машинка какой-то самой трудолюбивой машинистки. Пахло сигаретами и свежей типографской краской. На подоконнике в коридоре сидел дежурный курьер, рядом высились перевязанные бечевой газетные стопки.

В холле я столкнулся с Ириной из отдела писем. Память Нещадова сработала на удивление чётко: Ирка, одноклассница, мой надёжный союзник в редакционных делах. Она расплылась в улыбке, прижимая к груди пухлую папку — наверное, с обращениями трудящихся.

— Отлично выглядишь, — искренне похвалил я.

Ей можно было отпускать комплименты без опасений, что она их неправильно истолкует: Ирка была давно и счастливо жената.

— Спасибо, — отмахнулась она. — Слушай, видимся почти каждый день, а я всё забываю спросить… Как там наши, вы всё так же общаетесь? Как Боря, Витя Кириллов, Ноговицын? Вы же по-прежнему команда, не теряете друг друга?

— Да виделись недавно, — я почувствовал, как на губах сама собой появляется усмешка. — У них всё по-старому. Один ворует, другой режет, третий в консервы закатывает.

— А ты всё это фотографируешь! — Ирина прыснула, сразу поняв мой ироничный намёк на профессии наших с ней одноклассников.

— Ой, ну ты в своём репертуаре! Молодцы вы всё-таки, что дружите, не теряетесь… Ладно, беги, — она подтолкнула меня, посмотрев через моё плечо, — вон, заходят уже. А то Бойко сегодня чего-то совсем не в духе.

Я кивнул ей и отправился в кабинет главного редактора.

В девять ноль-ноль в кабинете собрались все, кому это сегодня полагалось. Расселись за длинным столом. Главред был в отпуске и отдыхал в санатории, так что место во главе стола занял его заместитель, Бойко. Ему было лет тридцать пять — типичный карьерист, с прямым пробором и слегка надменным взглядом.

Собрание началось с краткой политинформации: курс на ускорение, интенсификация производства и прочее в таком же духе. Всё это Бойко зачитал по бумажке, почти не поднимая глаз. Затем рутина продолжилась: решали, кому на какие репортажи ехать, заведующие отделами обсуждали распределение газетных полос. Я тихо зевал в кулак, Паша что-то рисовал в блокноте, Марго в модном жакета царапала длинными красными ногтями полированную столешницу.

— А теперь, товарищи, — Бойко внезапно понизил голос, и в кабинете воцарилась звенящая тишина, — я вынужден перейти к очень неприятному моменту. У нас едва не произошло вопиющее ЧП. Если бы не бдительность Ольги Геннадьевны… Ей нужно сказать огромное человеческое спасибо. А вот «спасибо» в кавычках заслужил наш фотокорреспондент Нещадов…

Это было неожиданно. Что такое у них здесь случилось? Я замер, чувствуя, как все взгляды устремились на меня.

Бойко резко захлопнул папку и осмотрел присутствующих. Потом приподнялся и театральным жестом швырнул на середину стола сигнальный номер газеты.