— Случай был у знакомых, — стал я отвечать на незаданный вопрос, на ходу выстраивая объяснение. — Тоже с ребёнком мучились. Повезло им: у отца семейства родственник в Москве, толковый врач, журналы иностранные медицинские читает. Он тогда и подсказал, что это за «кольцо». Еле спасли парня. Так что и вы не сомневайтесь и не тяните.

Я кожей чувствовал, что иду по минному полю. Моя наспех состряпанная легенда о московском родственнике была, как говорится, шита белыми нитками. Одно лишнее слово, одна нестыковка, слишком точный медицинский термин, который не мог знать рядовой фотокорреспондент, и у моего непростого собеседника возникнут вопросы. Не сейчас, так потом.

Как бы там ни было, в данный момент мои слова подействовали. Юрий кивнул, его движения стали быстрыми и чёткими. Он и супруга тут же начали собирать мальчика, чтобы ехать. Им стало не до меня, и я поспешил покинуть спальню.

Заглянув в зал, где продолжалось празднование, я быстро попрощался с хозяевами, с гостями и с Пахомовым. Спускаясь по лестнице, я чувствовал, как в груди глухо бьётся сердце. Предчувствие подсказывало, что с этим непростым Юрием мы ещё обязательно встретимся. Но о случившемся я не жалел. Я сделал то, что был должен. Возникнут у Юрия вопросы — что ж, я попробую дать на них ответы. А пока пусть он спасает своего ребёнка.

Утро понедельника в редакции случилось не таким, как я себе его представлял. Я планировал тихо досидеть до обеда и исчезнуть — у меня в кармане жёг бедро авиабилет, добытый в один из прошлых рабочих дней. Пришлось тогда раскошелиться на такси до аэропорта, Начальник там при виде журналистского удостоверения стал сопротивляться, но вяло. «А что это Яков Яковлевич не позвонил, не предупредил?» Я сказал, что главред в отпуске, и этого оказалось достаточно.

А в редакции случился коллапс. Ведущий корреспондент, мэтр и мастодонт отдела политики и экономики Самохин не вышел на работу. Человек талантливый, он был подвержен пагубной страсти многих одарённых людей. Говоря по-простому, Самохин банально запил. А Бойко ожидал от него репортаж. И на этот материал он поставил многое, включая свою репутацию перед обкомом.

Это должна была быть статья на первую полосу — огромный очерк о «человеке труда», по итогам многодневных поездок на завод телевизоров «Фотон». Теперь все материалы испарились вместе с трезвостью их автора. Бойко то метал молнии, то принимал вид побитой собаки. Понятно: на «Фотон» по второму разу не поедешь, засмеют, а номер должен выйти завтра. Наш замредактора явно сглупил, не подстраховавшись. Вот главред Косогоров в такие ловушки никогда не попадал. Он, во-первых, старался ничего не обещать раньше времени, а во-вторых, всегда имел в столе пару запасных заготовок, на крайний случай.

— Что делать?.. Что делать?.. — бродили по коридору все, от начальников отделов до курьеров, вращая глазами и держась за головы.

У меня не было времени на сочувствие, отлёт я отменить не мог — маньяк ждать не станет. Но и уйти, оставив газету с «дыркой» на главной полосе, тоже было бы неправильно. С Бойко чёрт бы с ним, его было не жалко. Но тень от такого колоссального провала ляжет на весь коллектив.

И тут в голову мне пришла кое-какая мысль.

— Паша, есть идея, — сказал я, поймав товарища за пуговицу на рубашке.

Выслушав меня, Паша пару секунд поразмыслил, потом просветлел лицом. Мы вдвоём пошли к Бойко. Тот был уже в таком состоянии, что мне показалось, будто он нас не слушает, а беззвучно оплакивает свою неудавшуюся карьеру. Тоже ещё руководитель — столько надувал щёки, а как пришла пора проявить себя, впал в какую-то позорную прострацию. Когда Паша спросил его, можем ли мы ехать делать репортаж, тот только рассеянно кивнул.

Мы рванули не куда-нибудь, а на хладокомбинат. Идея созрела когда я вспомнил субботние байки Бори Толстого. Конечно, большинство его рассказов в газету не вставишь. Говоря по правде, для газеты там не годилось вообще ничего. Но сама картинка была мощнейшая: на улице плюс тридцать пять в тени, асфальт плавится, а люди в ватных тулупах и валенках заходят в ледяное нутро морозильных камер. Это был почти готовый репортаж. Главное ведь — фактура, а рассказы о всяких трудовых свершениях сами приложатся.

Хладокомбинат показался мне настоящей средневековой цитаделью. Пятиметровый забор, река под ним, охрана и проходная с массивной стальной вертушкой. Удостоверения «Крымского комсомольца» на вахтёра не подействовали — он лишь угрюмо жевал папиросу и качал головой.

— Не положено. Звонить надо, согласовывать. Директор на совещании в городе, заместитель на больничном, главный инженер в отпуске.

Получалось совсем нелепо — моя блестящая задумка рушилась. Когда мы попросили позвать хоть кого-нибудь, вахтер, поворчав, снял-таки трубку внутреннего телефона. Скоро из конторы выбежала худощавая девушка в строгом платье. Но брать на себя ответственность она явно не хотела. Время уходило сквозь пальцы, как песок.

— Позовите Борю Мельника из бригады грузчиков, — попросил я тогда. — Скажите, из газеты пришли, по срочному делу.

Через пять минут вертушка скрипнула, и в дверях возник Боря. В своей рабочей спецовке он выглядел ещё внушительнее, чем на моей кухне. Увидев меня, он удивлённо поднял брови. Я в двух словах обрисовал беду: нужен репортаж, а времени нет. Мой товарищ быстро сообразил, что к чему.

Он обернулся к той самой девушке из конторы, и его лицо преобразилось.

— Людочка, радость моя, — пропел он своим густым басом, беря её за руку. — Ну зачем такие строгости между своими? Люди приехали прославить наш трудовой подвиг. Ты же не хочешь, чтобы комбинат в прессе осветили не так, как он того заслуживает?

Совсем разойдясь, он приложился губами к её ладони с таким видом, будто был не грузчиком, а как минимум французским дипломатом. Людочка покраснела, смущённо хихикнула и, махнув на всё рукой, куда-то убежала.

— Открывай, Палыч, солидно пробасил Толстый. — Под мою ответственность.

Вертушка провернулась, пропуская нас с Пашей внутрь, навстречу огромному плакату «Советская власть — власть трудящихся».

Боря вёл нас по территории предприятия с хозяйской горделивостью, то и дело махая рукой в ту или иную сторону.

— Глядите, мужики: вон там у нас мороженое делают, «Пломбир» и «Фруктовое», — басил он с интонациями экскурсовода, перекрывая гул какого-то агрегата. — Там дальше свой колбасный цех — чуете, как пахнет? Это он, родимый. Сюда, на платформы, выгружают рыбу и морепродукты, кальмаров всяких. Вон туда — мясо глубокой заморозки. А вон в том сером ангаре — консервы, штабеля из банок до самого потолка.

Тут лицо его просветлело.

— Вон, за тем палисадником — столовая. Если успеем, заскочим, там сегодня тефтели обалденные дают.

Пока он всё это рассказывал, я лихорадочно делал снимки общих планов. Времени мало, надо было поторапливаться, часы в голове тикали громко и настойчиво. Мы прошли мимо гаража, где под навесом скучали пара ЗИЛов, остальные места пустовали. А в помещении с электропогрузчиками, наоборот, из трёх мест два были заняты. Один погрузчик мы видели, он таскал по парапету поддоны, а два других застыли «на приколе», сверкая разобранными потрохами.

— Запчастей нет, — пояснил Боря, заметив мой взгляд. — Эти «железные кони» чаще ремонтируются, чем работают. Да нам, вообще говоря, не больно-то и надо. Мы, грузчики, ребята крепкие — если что, всё на горбу перетаскаем. Лишь бы наряды нормально закрывали.

Тем временем мы пересекли железнодорожные пути, уходящие вглубь территории.

— Вот тут мы, бывает… — Боря осёкся и воровато оглянулся на Пашу. — Ну я Ване рассказывал. Но это для газеты не подойдёт.

Он втихаря толкнул меня в бок:

— Вы там, смотрите, лишнего-то не понаписывайте в своём «Комсомольце». А то нас тут всех по этапу пустят, от мала до велика.

Мы подошли к самому большому зданию комбината — серому пятиэтажному прямоугольнику без окон. Здесь располагались основные морозильные камеры. Несмотря на тридцатиградусную жарищу, от массивных дверей, обитых железом, заметно тянуло холодом. По бетонной эстакаде стелились облака пара. Картинка была занятная. По эстакаде прохаживались люди в тяжёлых тулупах, валенках и зимних шапках-ушанках. Они выходили из белого тумана камер прямо навстречу водителям грузовиков, которые сновали тут же в тонких штанах, майках и панамах.