Для окончательной проверки я подошёл к лепнине и вплотную подышал на золочёный завиток. Пятно пара от дыхания держалось, испаряясь медленно и неохотно. А на настоящем золоте конденсат должен был исчезнуть мгновенно — из-за высокой теплопроводности металла. Всё здесь было ясно: банальная уголовщина.

Я решительно шагнул к двери, толкнул её и зашёл в комнату, где трудились шабашники.

Реставраторы одновременно вскинули на меня взгляды. Золотозубый, которого, я слышал, напарник называл Валерой, недовольно поморщился.

— Ну куда ты опять лезешь, пресса? — процедил он. — Тебе же русским языком сказано: не мешай людям работать. У нас сроки горят, и объект важный.

Я усмехнулся и прислонился к дверному косяку.

— Да я не собираюсь вам мешать, ребята. У меня всего один вопрос.

— Ну, чего тебе? — Валера посмотрел на меня свысока, как аристократ на простолюдина. — Интервью давать не будем, фотографироваться тоже неохота. Мы люди скромные, славы не ищем.

Он взглянул на напарника, тот ответил неуверенной ухмылкой.

— Вы куда настоящее золото дели, мастера художественного свиста? — спросил я, глядя собеседнику в нагловатое лицо. — Всё на зубы твои ушло? Или в заначке немного осталось?

В комнате мгновенно стало тихо, даже магнитофон взгляд паузу между песнями. Золотозубый Валера застыл с кистью в руке, не донеся её до лепнины. Он был тёртым калачом и не подал виду, но вот его молодой напарник, тот откровенно перетрусил. Он побледнел, выронил ветошь и затравленно оглянулся на старшего. По этой реакции всё сразу стало ясно.

— Ты что на честных людей наговариваешь, журналист? — Валера первым пришёл в себя и начал активно всё отрицать. Голос его стал жёстким и громким. — Ты что, специалист? Реставратор высшего разряда здесь отыскался? Придумал ерунду и мелешь что попало. Иди отсюда, пока я за администратором не сходил. Не мешай работать.

Я снова усмехнулся:

— Как скажешь. Работайте-работайте.

Я развернулся и пошёл прочь. Спускаясь по винтовой лестнице, я думал о том, что в этот раз, похоже, мы дадим в «Крымском комсомольце» по-настоящему острый материал. А то мы вечно, как добрые воспитатели в детском саду, всех только журим да просим «устранить недостатки». Настоящая критика до газетных полос доходит редко, всех мы с Пашей жалеем.

Но я был уверен, что разговор не закончен. И точно: не успел я спуститься и до половины лестничного пролёта, как дверь наверху заскрипела, открываясь. По ступеням застучали бегущие шаги.

Я обернулся. Меня догонял Валера.

По дворцовой лестнице спускался, догоняя меня, реставратор Валерий. Очутившись рядом со мной, он с ходу перешёл к угрозам.

— Слышь, ты, — начал он, и зубы у него во рту грозно засверкали. — Не знаю, что ты там себе понапридумывал в своей больной голове… Но если начнёшь болтать — пожалеешь. Сильно пожалеешь. Тебе же самому хуже будет. Знаешь, кто у меня дядя?..

Он попытался схватить меня за лацкан рубашки. Этого я терпеть не собирался и уверенно перехватил его руку, сжав запястье так, что он ойкнул и скривился.

— Ты не усугубляй своё положение, Валерчик, — сказал я, приблизив своё лицо к его перекошенной физиономии. — Кто твой дядя, я не знаю. Но те, кому надо, это скоро выяснят.

Мой противник заморгал, прерывисто дыша и безуспешно пытаясь высвободить руку. Из комнаты выскочил молодой напарник, размахивая малярной кисточкой.

— Валера, не лезь! — крикнул он. — Хуже только сделаешь!

— Это ты не влезай, дурачок, — огрызнулся золотозубый, сверкнув глазами.

Я отпустил его руку, отодвинул его в сторону и молча вышел из дворца.

Подойдя к машине, неподалёку я увидел Пашу — его фигура мелькала у административного корпуса. Кажется, он уже заканчивал свои расспросы. Михалыч бродил где-то в отдалении по аллее. Понимая, что раз здесь ничем по-хомячьи не разживёшься, всё-таки музей, он решил просто надышаться густым и душистым массандровским воздухом.

Тут из дверей дворца снова вышел Валера «золотые зубы». Он огляделся, нашёл меня взглядом и направился к «уазику». Он заговорил, и теперь его тон изменился. Всё как в учебнике психологии, усмехнулся я про себя. Стадии принятия неизбежного. Отрицание пройдено, гнев только что выплеснулся на лестнице. Теперь, похоже, начнётся торговля.

— Слышь, командир, — начал он примирительно, — не обижайся, я погорячился. Нервы, понимаешь… Но как ты догадался?

— Да вот как-то узнал, — ответил я. — У меня тоже есть свои профессиональные секреты.

Он фальшиво улыбнулся, сверкнуло стоматологическое золото.

— Понятно. Что ж, такая проницательность заслуживает награды. Давай договариваться, как деловые люди. Не надо ничего никому рассказывать. Ты вот добыл ценную информацию… А я у тебя её куплю. И дам за неё очень щедро. Не по твоей газетной ставке. Намного более щедро.

Да, вот и торг, всё как и предполагалось.

На мгновение в голове мелькнула шальная мысль: «А не согласиться ли?» Деньги сейчас были очень нужны. Я ещё Боре Толстому долг не вернул. А на основную мою миссию, ликвидацию маньяков, требовались средства. С этого деятеля можно было стрясти круглую сумму. Не для себя же, а на правое дело… Билеты, подготовка, снаряжение — всё это стоило денег.

Но я тут же отмел этот выбор. Нельзя брать эти воровские, нечестные деньги. Это было бы неправильно — даже ради благой цели. Гнилое начало отравит всё дело. Я добуду деньги сам, честно.

— Я же тебе сказал: не усугубляй, — отрезал я. — Подумай лучше о том, как будешь признаваться. Если оформишь явку с повинной, может, отделаешься легко. А напарника своего не втягивай, парень молодой, дай ему шанс на нормальную жизнь.

Я посмотрел на него. Валера замолчал, обдумывая ситуацию. Я видел, как спесь в его глазах стремительно гаснет. Что происходит у него внутри, было понятно. Пятнадцать минут назад он чувствовал себя королём среди советских нищебродов с зарплатами по сто двадцать рублей. Хозяином жизни на новеньких «Жигулях». А теперь враз превратился в обычного пойманного за руку жулика. Если он признается, шанс отмазаться от тюрьмы действительно будет — учитывая раскаяние и чистосердечное признание, может, дадут год или два условно. К музейным делам его, конечно, больше на пушечный выстрел не подпустят. Но зато и тюремную баланду хлебать не придётся.

— Да ты подумай, что я тебе предлагаю, — упрямо попытался Валера подступиться снова. — Не спеши отказываться. Ты, не в обиду тебе будет сказано, таких денег и не видел никогда.

Настойчивый, усмехнулся я про себя.

— Это ты думай, Валерчик, — сказал я, глядя на него в упор. — Решай. И постарайся в своём решении не ошибиться. Времени на всё про всё у тебя с неделю, пока статья в газете выйдет. Давай. Нам уже ехать пора.

Валера стоял у крыла своего блестящего «жигуля», и всё былое самодовольство стекало с него, как дешёвая краска под действием растворителя. Лицо его потухло, румянец с него ушёл. Золотые зубы больше не сияли уверенностью, а казались какими-то нелепыми, инородными деталями в сломавшемся механизме.

— Да откуда же вас столько взялось… — пробормотал он, глядя куда-то в сторону пруда, где застыли бесстрастные сфинксы. — Честных балбесов… Всё вам неймётся, всё вам за державу обидно.

Он сплюнул в сторону и сунул руки в карманы дорогих джинсов. Плечи его поникли. Стадия депрессии, отметил я про себя. Следом, по всем законам психологии, должно было прийти принятие. И оно придёт — этому Валере просто некуда деваться. Тут любому понятно: чем ждать, пока в твои двери неизбежно застучит милиция, лучше успеть и прибежать туда самому.

Я сел в кабину нашего «уазика». Скоро подошли и остальные. Михалыч завёл мотор, и машина мелко задрожала, наполняя воздух запахом бензина. Паша, увлечённый собранным материалом, что-то быстро дописывал в блокноте, примостившись на заднем сиденье.

Глядя в окно на удаляющуюся фигуру Валеры, я не чувствовал радости от своего разоблачения. Ощущал я только злость. Это именно таких, как он, в то время — в середине восьмидесятых — развелось видимо-невидимо. Эта дрянь подобно ржавчине проедала фундамент великой страны… Но то была другая история.