В понедельник, не сказав Айварсу заранее, Леонид всё же наведался в клинику, придумав формальный повод: признать Елену гражданским истцом и подписать от её имени иск о возмещении морального ущерба, она подмахнула, не вникая.

– Ты как? Прости, что без цветов, я не Айварс. Вот, яблоки, груши. Немного конфет.

– Иду на поправку! Прогуляемся?

– Только по коридору до поста и обратно. Ты же больная.

– Почти уже нет. Температура лишь по вечерам. Закончат курс антибиотиков и выпишут, если рентген ничего не покажет. Анализы пришли: Антон, сука бешеная, ничем меня не наградил.

– Какая жалость! – всплеснул руками Леонид. – А так бы вписали ещё один пункт в иск о возмещении ущерба, добавили бы тысячу…

– Ты серьёзно⁈ Вижу – шутишь. Неужели мне что‑то причитается?

– Увы – нет. Он обвиняется ещё по полудюжине эпизодов. В числе истцов – больница, она насчитывает сколько‑то рублей за твоё содержание в стационаре. А на зоне гад будет зарабатывать 50–60 рублей в месяц, процентов 40, не помню точно, удерживает администрация зоны. То есть каждому истцу причитается в месяц меньше рубля. Будешь получать почтовые переводы на 15–20 копеек, устанешь бегать за ними на почту.

– 15–20 копеек – это мороженное. Я буду лизать мороженное, а он – хлебать баланду!

– Вижу, настроение у тебя боевое. Отлично! – неожиданно для себя он пообещал: – В ближайшие дни нас отзовут в Москву и бросят на новое задание. Как только оно закончится, я вернусь в столицу, сам наберу тебе домой.

– И возьмёшь билеты в театр? – девочка не упускала своего.

– Постараюсь. Обычно у нас неделя или полторы между заданиями. Один раз получилось полтора месяца.

– Повезло!

– Не так чтобы повезло. Залечивал перелом рёбер. Получил при задержании.

– Ого! Ты – герой?

– Я – растяпа. Задержание провёл безграмотно, позволил себя травмировать, прострелил брюшную полость преступнику, его едва откачали… Стыд‑позор, а не героизм. Но это между нами. В личном деле записали как успех.

– У вас так всё… сложно.

– Не представляешь как. Что‑нибудь и как‑нибудь расскажу, что не составляет секретности. Выздоравливай!

Он чмокнул Елену в лоб, при высоком росте Леонида чело девушки находилось ровно на уровне его губ. Заметно, что её лицо носило лёгкий след косметики – глаза подкрашены. Неужто ждала? Хорошая, милая, провинциальная простушка. Явно оправившаяся после надругательства негодяев, если не полностью, то уже большей частью. И будущая профессия у неё гуманная – терапевт.

Чувствовал, как смотрит вслед.

По поводу грядущего отъезда сказал правду – наметили на среду 26 ноября. Жизнь в Калинине вошла в привычную колею, никто не пытался ставить палки в колёса следствию. Если у экс‑вожака «руководящей и направляющей» остались приспешники, то сидели тише воды, ниже травы. Наверняка боялись, что Мазин прекратит истерить и, надеясь на снисхождение за помощь правосудию, начнёт топить своё бывшее окружение.

Вечером во вторник пришёл Вениамин. Благодарил, что навели в Калинине порядок. Сели за стол, выпили по 50 грамм. Закусили.

– Лёня! Вижу, как Рекс на тебя смотрит. Чувствует, что вы уезжаете. Лежит мордой на лапах. Он моего папу боготворил, тот занимался с Рексом, даже когда ушёл на пенсию. Я сам не очень‑то люблю собак. Забери с собой. Отдаю.

– Без ножа режешь. Я к нему тоже прикипел. Но прикинь: живу в общежитии, комната на двоих. Там даже кота запрещено держать. И постоянные командировки…

– Давай мы заберём, – подкинул идею Терещенко. – Определю парня в питомник Министерства обороны, там есть друзья. Пёс умный, даст хороший приплод, и навещать сможешь. У него есть какие‑нибудь документы, родословная?

– Наверняка. Только поищу. Потом передам в Москву. Спасибо, мужики.

Ночью Рекс вскочил и зарычал, переполошив Леонида, проснулись и остальные. Пёс подскочил к входной двери и коротко гавкнул.

– Спи, шавка… – промычал Айварс, но Леонид принялся одеваться, Терещенко тоже.

Отпёрли дверь, не зажигая свет, тихо вышли на крыльцо. Из ноябрьской ночной тьмы двора раздался удар металла по металлу, потом звон разбитого стекла. Рекс проскочил между людьми, едва не сбив с ног, и метнулся во мрак.

Вскрик. Выстрел, мелькнула вспышка, ещё выстрел. Терещенко включил фонарь, отставив его в сторону на вытянутой левой руке, и бросился на звук выстрела с «стечкиным» в руке.

Увидев, что там творится, Леонид сам дослал патрон в патронник.

– Он в собаку стрелял! Майор, приподними голову гаду. Я ему дырку сделаю между глаз, но так, чтоб не видно было, что пальнул в лежащего.

– Обожди! – Терещенко убрал пистолет и вздёрнул за шиворот вверх человека в порванной куртке, капюшон скрыл голову. – Видишь, пёс прыгает? Похоже, это кровь нашего дорогого гостя.

На выстрелы вышли и остальные, последним – полуодетый Айварс, мигом начавший дрожать от холода, а потом от возмущения, когда увидел разбитые фары и лобовое стекло «ласточки». Терещенко откинул капюшон задержанного, и все увидели перекошенное от боли лицо Антона Рогача.

Он умудрился сбежать от психиатра, добыл охотничье ружьё, узнал адрес базы московской команды, который больше не держался в секрете, и пришёл ночью мстить. Намеревался разбить автомобили, а потом стрелять, когда прокурорские выйдут на шум, но не знал про собаку. Рекс прокусил ему запястье правой и разорвал предплечье настолько, что беглец до самого суда не мог расписываться. Нажал на спуск чисто машинально, когда клыки овчарки сдавили руку на ружье, картечь улетела в пространство.

Вот такие собаки встречаются у советских пенсионеров.

В среду в Москву поехали на УАЗике, тряском и холодном, зато с целыми фарами и лобовым, пёс не чувствовал дискомфорта, развалившись между сиденьями. Айварс остался лечить «ласточку». Наведывался ли к Осиповой в больницу – история умалчивает.

10.

От слов «межведомственное совещание» и подобных канцеляризмов у любого нормального человека сводит скулы. Леонид Воронов ничуть не был исключением, но это мероприятие вышло далеко за пределы формального. Проводилось оно на Старой площади, участвовали Министр внутренних дел СССР с первым замом, Генеральный прокурор СССР, ещё несколько человек из обоих ведомств, включая прокурорских и оперов, в разное время выполнявших спецзадания, а вёл заседание куратор из отдела административных органов ЦК КПСС. Если кратко, прокуратура и внутренние органы раскурили трубку мира. Всякое преследование кого‑либо по хвостам от украинского дела прекращено, Киеву сказали: сидеть на попе тихо и не отсвечивать. На будущее составлена подробнейшая инструкция – кто как командует в смешанных группах и кто за что отвечает.

Леонид понял, что в ЦК прекрасно отдают себе отчёт: их прокурорско‑эмведешная ЧК не всегда может работать гладко, инциденты были и будут. С другой стороны, группы УНД ОВД за полгода выявили какое‑то беспрецедентное количество фактов коррупции и воровства, потому что почти везде подобные явления прямо связаны с нечистоплотностью милиционеров, без них мало какая гадость обходится. Причём руководство МВД СССР ничуть не заинтересовано покрывать «оборотней в погонах», наоборот – набирает очки перед партийным главнокомандованием, демонстрируя очищение кадров. Если эмблема медицины – змея в чаше, знаменитая «тёща ест мороженное», эмблемой милиции впору выбрать змею, кусающую себя за хвост.

Пожали друг другу руки и начали спускаться к машинам. Айварс, отремонтировавший «волгу» за свой счёт после вандализма в Калинине, получил возмещение и с гордостью провёл ладошкой по двери перед тем, как открыть её. Не успели сесть в остывший салон, как услышали голос Каракозова:

– Громов, Ловкнис, Воронов. Приедем – все трое ко мне. Новое задание. Завтра выезжаете.

Завтра – так завтра. Если честно, Леонид предпочёл бы задержаться в Москве ещё на день‑два, Курочкина вот‑вот, по идее, должна была вернуться из Ленинграда, но задерживалась. Домашний телефон не отвечал.