– Но меня рассмотрели! Комплименты говорили!

– О, в присутствии таких женщин у мужчины обостряются разом все чувства. Будто я не только ощущаю лёгкий аромат ваших духов, но и вкус вашей кожи. Конечно, всего лишь иллюзия. Но чертовски приятная.

Через четверть часа он встал, сунул Самвелу две купюры, чтоб рассчитался за них с Натальей, и увёл даму из ресторана. В свой номер вернулся лишь под утро – чтоб хоть немного поспать и принять душ. Был абсолютно не разочарован времяпровождением.

13.

Собрались в гостиничном буфете‑кафетерии часам к одиннадцати. Кавказская пара провела время в обществе двух сестрёнок из Ярцево, специально приехавших в Смоленск развеяться – там, где их никто не знает. И лучше не с местными. Двое остальных УБХССников подвигами не хвастались, что правильно.

Леонид тоже не раскрывал подробностей, все видели, что ушёл с женщиной, сегодня немного мятый и зевающий, всё ясно.

Если честно, он совсем не был уверен, что мимолётный командировочный адюльтер этим и закончится. Наталья не против, чтоб он приходил, пока оба в Смоленске, и намекнула, что желает продолжения и в Москве. Что в Белокаменной он проводит куда меньше времени, чем в отъезде, не считая зализывания ран, Лёня не напирал. Сюда женщина приехала сугубо по делу, не самому приятному – из‑за дележа наследства умершего бывшего мужа. Их имущество не было поделено после развода, кроме того, у покойного имелся основной наследник – их сын 9 лет, живший с мамой. Родственники мужчины и его сожительница, с ней отношения не оформил, претендуют слишком на многое, считая, что умерший оставил Наталье двушку в Москве, и этого более чем достаточно.

– Помочь с местным судом не смогу, – сразу предупредил Леонид. – Мы приезжаем в область как инспектирующая служба. Решать свои шкурные вопросы категорически не имеем права.

– Не надо с местным, – спокойно ответила разведённая вдова. – Мне адвокат объяснил, что если дело дойдёт до судебного раздела, оно слушается по месту нахождения спорного имущества, то есть в Москве. Машина тоже имеет московскую регистрацию, но находится здесь, и никто её водить не может, он, заболев, не оставил доверенность. И вклад на сберкнижке был открыт в Москве. Я приехала, надеясь договориться по‑хорошему. Со мной остался его ребёнок, мне одной растить‑поднимать. Ни один рубль не лишний. Не знаю… В разговорах по телефону они как безумные. Боюсь к ним домой идти, встретимся в людном месте. В том же ресторане «Смоленска». В понедельник встреча с нотариусом. Говорят, бывший оставил какое‑то завещание, но я его оспорю, если ущемлены наши права. Давай об этом не будем. Мои дела – простые, житейские. Матерей‑одиночек миллионы. Лучше о себе расскажи. Над чем работаешь? У тебя всё такое интересное!

– Про текущее – ничего не скажу. Сам в нём не разобрался.

Он лежал под одеялом совершенно нагой, касаясь чрезвычайного приятного на ощупь, на запах и во всём остальном женского тела. В номере стояла прохлада, но они оба разогрелись не на шутку и собирались продолжить согревающие процедуры.

– Но хотя бы скажи – надолго сюда?

– На следующую неделю – точно. Или найдём решение, или… Один гениальный сыщик изобрёл бессмертное выражение: «принятыми мерами розыска не представилось возможным», что в переводе с канцелярского означает: «розыскник из меня – как из дерьма пуля, ничего не выходит, отстаньте все». Тогда вернусь в Москву за следующим заданием. Не сразу, дают отдышаться. В общем, чаще всего это тоже рутина. Душещипательные сцены, сногсшибательные признания, а то и стрельба случаются, но крайне редко. Чаще всего колупаешься неделями, сам не зная, где и что обнаружится. По большому счёту, я такой же чиновник, как и ты. Только со звёздочками.

– И с пистолетом?

– Да. Он не заряжен.

На самом деле – без досланного в ствол патрона. Памятуя историю убийства в Мяделе, Леонид не позволил табельному просто валяться около койки. Запихнул глубоко под матрац, пятой точкой ощущая неудобство от неровности и одновременно уверенность: пистолет при себе, всё под контролем.

– … Таги сходил в ГАИ… Почти в рифму получилось, – вырвал его из воспоминаний о ночи Самвел. – Выяснил, на кого зарегистрирована «волга» огранщика Белко. На тестя. Инструктор смоленского обкома КПСС, не хухры‑мухры. Машина 1969 года выпуска.

– Да! Отлично, – показал большой палец азербайджанец. – Сращивание партийно‑советской номенклатуры с преступным миром.

– Чего хорошего? – не понял Леонид.

– Нам циркуляр доведен – выявлять подобные факты. В отчётности добавлена отдельная графа. Самого Белко пока не трогаем, пока не вернётся Громов. А вот ножевых дел мастера с редкой фамилией Сидоров пощупаем прямо сейчас, если он посмеет сунуться на рынок, – Самвел отставил стакан с недопитой бурдой, заменявшей кофе. – По коням! В смысле – в машину!

По идее, старший в группе – Громов, в его отсутствие Карапетян взялся командовать, Леонид не возражал. Тем более акция на базаре была спланирована ещё в пятницу, при Сергее Михайловиче.

Машину бросили за полквартала до Колхозной площади. Или «Колхозки», как её звали смоленские аборигены. Разбились на две группы и, прикидываясь покупателями‑обывателями, лениво пошлёпали к торгующим.

Никаких капитальных строений колхозный ТЦ в 1969 году не знал. Самые удачливые разместились на дощатых прилавках под навесом, большинство торговало с земли или с крестьянских телег, не распряжённых, лошади что‑то меланхолично жевали и грозили прямо там справить нужду – в непосредственной близости от пищевых продуктов. Учитывая зиму и лёгкий мороз, как продавцов, так и посетителей было в целом не слишком много, «Колхозка» без труда вместила бы втрое больше.

Самвел и Леонид прошли мимо бабок с семечками, всесезонным товаром, и приблизились к мужикам, предлагавшим скобяную утварь. Первым был безногий инвалид, разложивший на тряпице металлические кружки, вилки и ложки, подозрительно напоминающие такую же стандартную посуду из столовой воинской части, но кто упрекнёт‑проверит инвалида? Следующим стоял мордатый тип, очень похожий на фотографию Родиона Сидорова в отделе кадров «Кристалла». В руках держал два ножа длиной с винтовочный штык.

– Почти как кавказские, дорогой! Сколка стоыт? – включил «чурку» Таги Заде.

– Этот – за червонец отдам, – мордатый протянул меньший нож. – А этот не меньше пятнашки.

Самвел взял в руки хлеборез с лезвием шириной в три пальца и массивной деревянной рукояткой, попробовал упругость стали и вполне удовлетворился увиденным, потому что вытащил удостоверение.

– Милиция! Славомир, давайте свидетелей ближе, чтоб подтвердили: гражданин торговал холодным оружием.

– Какое оружие, просто ножи для кухни… – пытался сопротивляться мордатый, но когда на тебя насели сразу четверо милиционеров и накинули браслеты на запястья, трепыхаться сложно.

Его привели к «волге» и запихнули на заднее сиденье. Роман остался с парой свидетелей, отловленных на рынке случайных покупателей, теперь развлекавшихся в милицейской операции, и прямо на капоте писал протокол изъятия. Таги с Леонидом зажали задержанного с двух боков. Самвел обернулся к мордатому с переднего сиденья, демонстрируя самый большой самодельный нож.

– Для кухни, говоришь? Где взял?

– Сам выточил. Из рессоры.

– Раз занимаешься этим промыслом, мог бы и узнать, чем оружейный нож отличается от хозяйственного. Смотри! Металл очень твёрдый, лезвие жёсткое – руками не согнёшь, не сломается при ударе в рёбра, а пройдёт насквозь, первый признак. Следишь за мыслью? Рукоять удобная для хвата при ударе, а задник лезвия выступает за рукоять, образуя упор для пальцев. То есть в момент удара в человеческое тело пальцы не соскользнут на остриё. Достаточно, чтоб любой эксперт признал этот нож колюще‑режущим холодным оружием. Его ношение и сбыт караются по части второй статьи 218 Уголовного кодекса РСФСР, наказание – до 3 лет лишения свободы. Поскольку у тебя ножей несколько, и занимаешься преступной деятельностью постоянно, получишь максимум.