– То есть не одна я «разбрасываюсь», у него уже были неудачи, да? – сообразила Елена. – Он хороший, наверно. Не похож на следователя, я их представляла более…

– Жёсткими?

– Вроде бы. Этот же мягкий, уютный. Наверняка кому‑то будет хороший муж. Но ему нужна девушка чуть старше. В 19 лет мы ещё тешимся иллюзиями… Хоть мне иллюзии безжалостно обломали.

Леонид вздохнул.

– Я тебе кое‑что сейчас скажу. Твоя мама наверняка сочтёт, что это – точка зрения прожжённого циника. И будет отчасти права – по провинциально‑областным меркам. Но ты не обязана по ним жить. Готова?

– Заинтриговал. Готова!

– Ничего у тебя не обломано. Не возражай! Да, дико больно, обидно. Но подонки получат по заслугам. Шурик не менее семёрки, Антон от десятки до пятнахи. И зэки презирают насильников, устраивают им такое, что неделя страшнее года. А ты? Сейчас – да, шок, стресс, боль. Но отвратительные воспоминания с каждым днём будут мучить тебя всё меньше. Синяки пройдут. Воспаление лёгких – тоже, оно не серьёзное. Беременность ты не схватила. Почки и женские органы не отморозила.

– Держала попу как можно выше, пальто подсовывала…

– Молодец! В общем, здоровье восстановится. Духовное равновесие – тоже. Ты – нормальный, полноценный и не травмированный человек. В самом ближайшем будущем.

– Но в институте узнают! Особенно когда пройдёт суд!

– И что? Что ты плохого сделала? Шурик не отрицает – отказалась сесть к нему в «москвич», запихали силой. Ты – просто жертва. И ещё… Хотела сохранить невинность до первой брачной ночи?

– Да…

– Ох, если бы ты была моей девушкой… Переспала с другим – это одно. Но ты же ни с кем не легла по своей воле! Морально ты – девственница и сейчас. Подумай, медик, допустим, порвана какая‑то плёночка в детородных путях, от которой так или иначе пришлось бы избавляться, это ровно ничего не значит. Если кто‑то считает иначе и будет хихикать у тебя за спиной, значит – он полный идиот. Или идиотка. Таких жизнь наказывает сурово и быстро.

Она вздохнула. Немного прокашлялась.

– Айварс ничего подобного мне не говорил. Только спросил о температуре и просто смотрел.

– Горячие латышские парни всегда неторопливы. Увести у такого девушку – раз плюнуть. Я бы и сам назначил тебе свидание после выписки из больницы, – он подмигнул суровой мамаше. – Но твоя мама против. Считает меня легкомысленным и испорченным. К тому же мы через недельку уедем в Москву.

Елена задумалась. Пару раз кашлянула и решилась:

– А оставь мне свой московский телефон. Это сейчас я такая – никакая. Выздоровею, приведу себя в порядок и приеду в гости.

Мама чуть со стула не слетела.

– Только служебный – секретариата управления. Дорогая, рад тебя видеть, но у меня жизнь – сплошные командировки. И жилья своего в Москве нет – только койка в общежитии.

– А где есть?

– В Мяделе. Это такой посёлок в Белоруссии. Считай – большая деревня. Как пригороды Калинина. Красотища там необычайная. Волги, конечно, нет, зато озёра с кристально чистой водой, можно пить без кипячения. Леса на десятки километров. Я – тоже временный в Москве, когда‑то вернусь домой. В столице нас обзывают лимитчиками.

– Надо же, – хихикнула Лена, на время совсем избавившаяся от тяжких дум. – Думала – всемогущая Прокуратура СССР, даже звучит… монументально. А сотрудники – лимитчики!

– На самом деле – лишь прикомандированные. И Москва… Она хороша для кующих карьеру. Снабжается лучше. Театры там шикарные, успел сходить на несколько спектаклей. Но жить в Москве сложнее, чем в том же Минске или меньших городках Белоруссии.

– В театры? Правда? А кого видел?

– Курочкину, Румянцеву, Гафта. Смоктуновского. Жарова.

Она аж подпрыгнула.

– Если всё же приеду и сможем встретиться… Сводишь меня? В Сатиру, в Моссовет… Ты же прокурорский, сумеешь достать билеты?

Курочкину попрошу достать пригласительные, шевельнулась неуместная мысль. Ей богу, замутил бы с этой юной простушкой, чтоб смыть ненавязчивым романом с Леночкой воспоминания о звезде.

– Попробуем. Айварса третьим звать?

– Не‑е‑ет!

Как раз подоспел эпикриз. Леонид бегло просмотрел. Анализы на венерические заболевания не поспели, а так преимущественно всё в порядке. Конечно, воспалительный процесс в лёгком дал отпечаток и далеко не закончен, но в целом молодой организм выдержал испытание.

Мама обернула дочь как капусту или полярника на Северном полюсе, Леонид подогнал машину во двор вплотную к ступеням корпуса, и покатили обратно в Калинин.

По дороге Елена призналась, что с детства мечтала стать актрисой, думала поступать в Москву, но мама не пустила.

– И правильно сделала! – буркнула женщина. – В театрах непотребство сплошное. Впрочем, откуда вам знать.

Леонид проглотил хихиканье. Если сложить в кучу и опубликовать все сплетни, услышанные им от Юлии Марковны, в одной книге, получится бомба. Сомерсет Моэм с его бестселлером «Театр» отдыхает.

– Да. Мама заставила меня поступить в мед. Терапевты всюду нужны. В Белоруссии наверняка тоже. Если бы не подонок Шурик в нашей группе…

– Не вспоминай о нём. Особенно вслух. И он растает как облачко на твоём горизонте. Просто лагерная пыль. Что о нём говорить?

Когда сдал её в областную клинику и убедился, что получила приличное место в палате, вернулся в областную прокуратуру, где Айварс налетел коршуном.

– Эй! Бравый латышский стрелок! Я – твой коллега, а не подозреваемый в изнасиловании крупного рогатого скота. И молчу при Громове о твоих писькостраданиях.

Прибалт сбавил обороты.

– Как она?

– Прекрасно. Но у тебя шансов на взаимность – ноль.

– Поч‑чему⁈

– После случившегося вообще не может видеть мужиков. О тебе тоже спрашивала, сказала – ты славный, благодарна за букет. Но пока никакой личной жизни, никаких свиданий. Пока рана на душе не зарубцуется. Её домашний телефон есть в уголовном деле. Думаю… Позвони к Новому году, поздравь. Но не ранее. Впрочем – дело твоё. Хоть сейчас броди под окнами терапевтического отделения и пой серенады как испанский кабальеро. Нет, не получится по‑испански, ты заикаешься.

– Не получится, – убито согласился кабальеро. – Я – следователь, дело об её изнасиловании у меня в производстве. Непроцессуальные отношения исключены.

– До вступления приговора в законную силу. Или как минимум до окончания нашей командировки, когда дело примет другой следак.

Романтика на этом закончилась, четверг, пятница и большая часть выходных прошли в бумагомарании. На улицу ОБХСС пришёл праздник, по сравнению с которым День Великой Октябрьской Социалистической Революции – просто пшик. Они вешали Мазину всё новые эпизоды коррупции и взяточничества, вырываясь в передовики социалистического соревнования по всему СССР за 4‑й квартал 1969 года, прокуратура протоколировала и скрипела зубами.

На все обвинения экс‑партбосс отвечал только матом и проклятиями, не только ничего не признавал, но и не комментировал. В его квартире осталась только некоторая мебель и самое необходимое имущество, «москвич», на котором рассекал Шурик, уехал на стоянку в ГАИ как вещдок и средство совершения преступления – похищения человека, дача, как и генеральская, стояла опечатанная в связи с наложением ареста на имущество. Мадам Мазина не хваталась за сердце и не пыталась застрелиться, а бегала по адвокатам, тщетно.

Учитывая буйное поведение Мазина‑старшего и Рогача‑младшего, Громов велел Айварсу назначить обоим судебно‑психиатрическую экспертизу, Шурику заодно тоже, вдруг сексуальное маньячество переросло в психическое заболевание. Вообще, экспертиз было назначено множество, в том числе по старым уголовным делам, где следовали элементарно не успели довести сбор доказательств до логического конца, услышав приказ «прекратить».

Одновременно копались чины из МВД, донимавшие милиционеров. Следователей прокуратуры, вынужденно остановивших производство по звонку из обкома, Громов прикрыл, считая даже дисциплинарное производство неуместным, а вот «своих» в милицейской системе принято загрызать, коль попались на зуб.