– Поехали на обед! У меня с вечера во рту – ни крош‑шки.

Покатили все семеро в Пролетарский район, Сухоруков подсказал заводскую столовку, где кормят вкусно и недорого. Обстановка там была чрезвычайно спартанская, взяли щербатые подносы, алюминиевые ложки, вилки, миски, эмалированные кружки и стали в очередь за рабочими, толкая подносы по облупленным хромированным релингам. Прокурор не обманул. Всего за 95 копеек получили комплекс: салат, приличный борщ, макароны с котлетой и компот, причём в котлете присутствовало и мясо, не один только хлеб.

На выходе, пока Громов курил у машин с разведчиками, Леонид оттянул Айварса за рукав.

– Колись, почему так сорвался в Клин? Словно чёрт у тебя сидел на закорках.

– Так док‑кументы…

– Для следователя ты слишком скверно врёшь. К тому же на сиденье я обнаружил лепесток от какого‑то цветка.

– Мало ли – лепесток…

– Айварс! Я сгораю от любопытства – кому ты вёз букет. У тебя выбор: выкладывай, и я молчу как рыба об лёд. Честное ментовско‑прокурорское. Либо расскажу Громову и Терещенко, мы затравим тебя шуточками насмерть. Время пошло. Три, два, один…

– Да выключи свой Байк‑конур, – латыш заметно взволновался. – Хотел под‑держать её. Красивая девка. А в инстит‑туте узнают – трахали её во все дыры.

– Ну, 20‑й век. Это не 19‑й век и не «Бесприданница» Островского, утратившая целку и оттого пропащая.

– Ты видел Калинин? Большая часть город‑да – сплошь деревня. Нравы деревенские. Архаичные. Девку «испортили». Не будет ей жизни. В Прибалтике не так. Мы ближе к Европе. Смотрим на вещи соврем‑меннее.

– Айварс… Да ты влюбился! В девушку с отмороженными почками, с простуженными лёгкими да ещё беременную от насильника!

– Ты – дурак. Мне её просто жаль. Анализ мочи у неё в порядке. Пневмония односторонняя, вылечится. И не беременна. Да, была задержка. Пришла в себя, поела, начались менструац‑ции. Какие ты ещё подробности хочешь? Обещал молчать!

Леонид обернулся к Громову и военным.

– Мужики, я вам сейчас такое скажу, упадёте… – выдержал трёхсекундную паузу и продолжил: – Замёрз я. Пальто осеннее. Поехали, что ли, на Володарку! – Айварсу шепнул: – Я же обещал молчать. Про прибалтийского Ромео‑Отелло с Дездемоной. Так что вези свою кралю в Калинин и милуйся, пока нас, овчарок Каракозова, не отозвали.

– Гад! Но спасибо, что не сдал.

– Держусь из последних сил.

Латыш добился от Громова письма на перевод потерпевшей в клинику Калинина уже в четверг под предлогом необходимости очной ставки с Антоном Рогачем. Она, в общем, не понадобилась, потому что того топил во всю прыть его подельник Александр, признавший факт похищения с изнасилованием и обвинивший друга в попытке убийства, хоть они якобы условились только её отговорить жаловаться. Антон наплевал на возможность разделить ответственность с Шуриком, перевалив основную часть вины на него, и отказался от любых официальных показаний, Леониду и Айварсу заявил, что называется, без протокола:

– Когда‑нибудь я выйду. Или сбегу. Вы, уроды конченные, убили моих отца и мать. Живите, пока не придёт расплата. Я годами буду сидеть и ждать мести!

– Ровно сидеть не получится, – зло парировал Леонид. – Знаешь, что законники делают на зоне со «взломщиком лохматого сейфа»? С насильником, если не врубился. Его самого насилуют. Если повезёт – хером. Не повезёт – ножкой стула. Так что сидеть придётся бочком. А лежать мордой вниз, чтоб товарищам по камере удобнее к тебе пристраиваться. Если ты протянешь опущенным 15 лет и выйдешь живым, сильно удивлюсь. И у тебя найдётся кого ненавидеть больше нас с Айварсом.

– Хорошо, что предупредил. Буду следить за тоб‑бой… – пообещал латыш. – Полгода осталось до звонка, и тут – хлоп! Кум тебе шьёт злостное нарушение режима содержания в ИТУ. Ещё пятак. Потом ещё. Считай – пожизненное.

Оба понимали, что подобные обещания расправы после освобождения приводятся в жизнь крайне редко, почти – никогда, иначе большинство следователей и оперов просто не доживало бы до пенсии. Тем более Антон привлечён по законным основаниям. Узнает, сколько народу чалится на зоне по надуманным обвинениям, поймёт – ему ещё повезло.

– Родителей своих ты убил сам – своим бездумным, безответственным поведением. Я бы тебя судил за их убийство, а не за покушение на Осипову, у тебя будет достаточное количество лет, чтоб обдумать, – закруглил Леонид и позвал сотрудника СИЗО – увести арестанта.

На следующий день, к глубокому разочарованию Ловкниса, Громов отправил в Клин Воронова, потому что нужно было проводить массу следственных действий, а по протокольной части латыш на голову выше бывшего сыщика. Всего в производстве прокурорской группы оказалось 9 уголовных дел, эпизоды, в которых фигурировали проделки «золотых мальчиков» и укрывательство со стороны Мазина‑старшего, объединили в одно производство. Но ОБХССники, как с цепи сорвавшись, тащили материалы о других злоупотреблениях бывшего первого секретаря. Точно бывшего, из Москвы примчалась комиссия ЦК КПСС, ознакомившаяся с доказательствами и особенно с записями воплей Мазина, угрожавшего «всех стереть в говно и утопить в унитазе». Получение взятки в особо крупном размере, то есть свыше 10 тысяч рублей, уже фигурировало трижды, соучастие в краже государственного и общественного имущества в особо крупном размере – дважды. Для снятия с должности и исключения из партии достаточно. В пятницу ожидалось оглашение фамилии нового областного партбосса, пока же Леонид, изъяв «волгу», заехал за мамой потерпевшей, попросил взять верхнюю одежду для дочери потеплее и покатил с ней в сторону Москвы.

По пути убедился, что Ловкнис прав по поводу «испорченной». Женщина несколько раз вздыхала и причитала: охаяли дочку, обесчестили, кто же теперь такую замуж возьмёт?

– Пусть в Москву пробует устроиться. Или в Ленинград. В больших городах мало кто из девушек сохраняет девственность до брака, никто на это особого внимания не обращает, – пробовал её успокоить Леонид, но заслужил только осуждающий взгляд, в котором читалась отрицательная оценка его моральных устоев.

Далее ехали молча. В Калинине Леонид вручил прокурорское ходатайство заведующему отделением, девушка расписалась о добровольной выписке вопреки рекомендации о стационарном лечении. Пусть в больничной пижаме, но причёсанная, умытая и накормленная, та действительно выглядела привлекательно. Ничего общего с рафинированной Курочкиной, простое такое круглое лицо с огромными карими глазами и микроскопическим вздёрнутым носиком, тёмные волосы уложены в хвост. Стройна, в отличие от начавшей расплываться мамы, что только плюс, Айварс не даром её приметил.

Пока сидели у кабинета завотделением и ждали эпикриз, спросила:

– Думала, тот пухлый мужчина приедет, Айварс. Что вчера мне букет цветов подарил. Что с ним?

– Начальство не отпустило. Очень нужен на баррикадах, в отличие от меня – малоценного.

– Да, я помню вас… Там…

– Не будем вспоминать о неприятном. И очные ставки с теми нехорошими людьми вам не грозят, всё закончилось. Прости, возможно, я тебя испугал собакой. Но она первая учуяла, не дала промедлить с открыванием замков и дверей.

– Хорошая… Хоть и страшная на первый взгляд.

– Она – мальчик. То есть – он. И давай на «ты». Я не сильно старше – 27 лет. Зови меня просто Лёней.

– Давай!

Её мама смотрела неодобрительно, как дочка беседует с «распутным» прокурорским чином, ни в грош не ставящим женскую неприкосновенность.

– Айварс Ловкнис того же возраста. Он – латыш из Риги. Потому говорок у него странный. Очень беспокоился о тебе.

– Верю. Он даже намекал, что хотел бы продолжить знакомство, когда всё окончательно пройдёт. Включая суд. Такой смешной!

Не лучшая характеристика. Девушки любят остроумных, но не смешных, подумал Леонид.

– Не женатый. К Прокуратуре СССР прикомандирован временно. В Риге имеет собственное жильё, вернётся туда с повышением – минимум на должность, соответствующую чину советника юстиции. Например – прокурор района. Выгодный жених! Не понимаю, почему девушки такими разбрасываются?