Когда вышли из прокуратуры, Леонид выдал обескураженным соучастникам по 40 рублей.

— Думал сдать те 120 от Рабиновича в кассу. Но с учётом услышанного…

— Лёня, может ты — гореносец? И брать от тебя деньги — порт-тить себе карму? Меня ни разу ни в чём таком не обвиняли. Конечно, жалобы были, особенно от русских подследственных, — признался Айварс. — Но чтоб в убийстве… А тебя — каждый квартал!

— В сентябре этот квартал закончится, начнётся следующий. Самое время…

— Парни! Перестаньте оба, — пристыдил Громов. — Чем крупнее враг, тем серьёзнее сопротивление. Я сотни дел в трибунал отправил, но ни разу не выступал против коррупционной машины целой республики. Причём такой огромной — второй в СССР по населению и экономике. Отобьёмся, потому что если сольют нас, то развалится и вся идея выездных бригад. А программа на личном контроле Гагарина, сами слышали. Если что, прорвёмся к нему лично. Да, сложно, но Лёня же о чём-то с ним секретничал.

— Я уж сам не помню точно о чём, — в очередной раз соврал Леонид.

— Помним, Гагарин — наша последняя линия обороны. Сегодня ещё день отдыха, а завтра берёмся за доказательства. Чтоб кратко, чётко, конкретные выдержки, соединённые в последовательную историю. Возможно, Каракозов не всё знает или не всё говорит. Шанс, что уйдём с коллегии в браслетах, я бы не скидывал со счетов. Лёня, возьми мои 40 рублей себе. Не брезгую, просто тебе нужнее, ты не москвич и пока самый низкооплачиваемый. Своди девушку в кино, угости мороженным!

— Московскую девушку мороженным не купишь. Живущий в общаге для ваших — лимита. Едва ли не бомж. Вон, Айварс, которому родня выделила комнату, завидный жених. На него и без мороженного клюнут.

— Когда откин-нусь с зоны за убийство милиции. Пока!

Он пошагал в сторону Бульварного кольца, Громов к своему «москвичу», а Леонид отправился к станции метро. Было 1 сентября, оно ощущалось даже в центре города, где мало детей и школ, в микрорайонах сплошь мелькают растерянные нарядные первоклассники в наутюженных костюмчиках и платьицах, дефилируют их счастливые мамы, косяки учительниц тащатся с охапками цветов, но озабоченные не весом ноши, а началом учебного года. На начинающего карьеру помощника прокурора свалилось гораздо больше, чем педагогические хлопоты.

Остальные дни троица использовала с утра и до заката. Отобрав улики, репетировали их подачу. Ловкнис получил роль без слов — его заикания и протяжная манера речи съедали отпущенные минуты. Каракозов выделил им кабинет находящегося в отпуске сотрудника, там раскладывали оригиналы и копии документов, многочисленные фото. От демонстрации киноплёнки отказались: громоздко, да и особо удачного кино не сняли, если не считать купание Леонида в грязи, эффектнее чем Красного коня, и упражнения Тофика с черенком лопаты.

— Я зачитываю расшифровку угроз Подгребенника. Лёня, раздаёшь лист №7 всем членам коллегии. Айварс?

— Включаю отрывок из первого его спича.

Он щёлкнул переключателем режимов, завертелись бобины. Из ламповой «кометы» прозвучал очень знакомый и зловещий голос покойного мента: «Живыми вы отсюда не уедете».

— Хорошо. Дальше объявляю, что вся ОПГ Подгребенника действовала согласованно по его приказу. Лёня, лист №8.

— Есть!

— Айварс, следующий фрагмент.

Шум леса. Шаги. Лязганье затворов. Голос: «Остап Тарасовыч сказав — уси трупы скынуты у болото».

— Хорошо… Здесь обрывай фонограмму, лишь только бахнули из пистолеты, до автоматных выстрелов. Иначе поймут, что наши опера не крикнули «бросай оружие», не пальнули в воздух. А сразу врезали по живым мишеням. Только благодаря этому у нас без потерь.

— Сделано уже. Фотографии УАЗов с пул-левыми дырками хороши. Хоть в «Правду» не первую полосу.

— Леонид! Раздавай копии протокола допроса Подгребенника и этого лейтенанта, что ты пощадил, Моисеенко. Предвижу, что украинцы взвоют: допрашивали раненого вместо доставки в больницу, он всё что угодно мог подписать… Кстати — так и есть. Поэтому давай только одну фразу из его показаний — что они координируют преступную деятельность с ОВД других районов, я сразу вворачиваю: на фонограмме слышно, что человек говорит ясно и конкретно, не воет от боли. Ты моментально включаешь фрагмент из показаний Моисеенко — про приказ о нашей ликвидации и как потом донести информацию об «успехе» коллегам-соседям.

В финале фигурировали доказательства, добытые с помощью КГБ во Львове, в том числе записи поляков — откуда и какой янтарь доставлен из Ровенской и Житомирской области с указанием фамилий ответственных за доставку — начальников райорганов внутренних дел. Паньство с европейской тщательностью вело бухгалтерию, но почему они чувствовали себя столь вольготно и почти не прятались — вопрос особый. Возможно, его стоит адресовать начальнику Львовского УВД.

В четверг вечером, закончив последний прогон, время демонстрации они ужали до 17 минут, Громов устало сел за пустующий стол следователя и подвёл черту.

— Если не прервут раньше и не заткнут рот, мне как чиновнику сложно представить решение коллегии о нашем распятии. Многое зависит от поведения Рекункова и от указаний, которые он получит в ЦК перед коллегией. Если он начнёт прерывать через три минуты, сигаем в окно и бежим на моём «москвиче».

— К нам в Ригу — просить политического убеж-жища.

— Разве что у ваших лесных братьев. Если они ещё остались, — Громов закрыл папку. — Всё! Расходимся. Не гулять, не пить, не шастать по бабам. Завтра у нас день, более ответственный, чем для Гагарина 12 апреля.

— Поехали! — откликнулся Леонид. — По домам. У кого здесь есть дом.

После Невеля он получил временную прописку в Москве, делил комнату в общаге с аспирантом Института прокуратуры, человеком крайне нелюдимым. Таким точно место лишь в науке, потому что в прокуратуре или милиции вообще невозможно работать, если не умеешь легко находить ключик к любому персонажу.

Наступило 5 сентября. Леонид едва ли не впервые нацепил прокурорскую форму для выхода на люди, затянул галстук. Надраенные штиблеты сверкали ярче, чем в автосалоне капот «мерседеса». У Каракозова есть щёточки и тряпочки, если брючина или ботинок чуть запылятся — поправимо.

— У тебя защита диссертации? — удивился сосед, всё мерявший на свой лад.

— Нет. Всего лишь решается вопрос — садить ли меня в тюрьму за убийство десяти украинских милиционеров. А я никого не убивал, одному лишь колено прострелил, его потом без меня ухайдакали.

— Ого… Что-то слышал. Ну-ну.

Он даже не ободрил, не пожелал удачи. Сухарь!

Спустился к улице, сел в «москвич» Громова, тот даже изволил заехать за подчинённым, подчёркивая важность момента. К залу заседаний пришли за несколько минут до открытия коллегии. Прошёл Каракозов, ободряюще кивнул. Прокурор БССР нейтрально махнул рукой в ответ на приветствие. Рекунков даже голову не повернул, что истолковали как плохой знак. Впрочем, большинство на троицу не реагировало, лишь один в форме государственного советника юстиции 3-го класса вперился с явной ненавистью и быстро отвёл взгляд.

Ждали минут 40, не меньше, видно, обсуждался иной вопрос. Потом выглянул секретарь:

— Заходите, товарищи.

Уселись на свободные стулья в стороне. Леонид встретился взглядом с заместителем министра внутренних дел. Хороший знак, зам по опер должен быть на стороне своих непосредственных подчинённых, поливавших продажных украинских ментов из АКМ. Многих не знал. Чиновник в штатском возле Генерального, похоже, представлял ЦК, рангом ниже, чем ощипанный Гагариным. Он морщился, всем видом показывая, как ему не нравится происходящее.

— Слушаем заявление прокурора Украинской ССР товарища Подыбайло, обвиняющего оперативно-следственную группу прокуратуры СССР и МВД СССР под руководством советника юстиции 1-го класса Громова в превышении служебных полномочий, незаконном применении огнестрельного оружия, повлекшем человеческие жертвы со стороны работников правоохранительных органов, и других грубых нарушениях социалистической законности, — прочитал по бумажке Генеральный, его лицо не отражало никаких эмоций, особой радости, конечно, тоже.