Удивительно, но герцог, казалось, пробудил в ней доселе дремавшую чувственность, и она не могла разобраться в этих сложных чувствах. Джулс всегда знала, что подобные ощущения существуют, но для неё это было скорее лёгкое любопытство, а не такое настойчивое, всепоглощающее желание… сделать нечто, чего она даже не понимала. Разочарование и волна жара разлились по её венам. Она чувствовала себя заинтригованной, выбитой из колеи, разгорячённой и смущённой. Тяжесть его взгляда и нежное прикосновение большого пальца к щеке наполнили её щемящей тоской.

— Почему-то заходить в твой домик на дереве кажется тоже… опасным.

Он улыбнулся.

— Я верю, что человек должен бросать вызов опасным вещам, чтобы почувствовать себя по-настоящему живым.

Инстинктивно Джулс повернула голову и прикусила подушечку его большого пальца, прежде чем коснуться губами кожи, на которой остался след её зубов. Ею двигало нечто гораздо более сложное, чем простое желание. Оно выходило за рамки физической потребности, и это пугало Джулс, потому что она и представить не могла, что способна испытывать такие чувства к кому-либо. Каково будет, когда они неизбежно разойдутся, потому что просто не принадлежат жизни друг друга? Будет ли она скучать по его присутствию? Будут ли сны о его поцелуях по-прежнему посещать её и лишать покоя?

Он протянул руку, и она взяла её, позволив поднять себя ещё на несколько веток к самому домику. Там было широкое отверстие, и, шагнув внутрь, Джулс замерла от изумления. Домик пах смолой и сосной — видимо, он был сколочен из необтёсанных брёвен. В комнате имелось два больших окна-проёма, впускавших свежий лесной воздух; к ним были прикреплены ставни, сейчас полуоткрытые. Сквозь щели Джулс видела россыпь звёзд на тёмно-синем небе.

Мебели было немного: нечто вроде кровати, покрытой лохматым тёмным мехом, и на голых досках пола — ещё одна шкура кремового оттенка. По её неровным очертаниям Джулс предположила, что она когда-то принадлежала медведю.

В одну из грубых стен была встроена книжная полка, доверху заставленная томами. Из мебели — лишь маленький карточный столик и поношенное кресло. На столе лежала стопка книг, газета, несколько листов бумаги, прижатых камнем, масляная лампа и трутница. Камина не было, но в углу стояла небольшая масляная горелка, способная согреть в холодную ночь. К другой стене была прислонена кожаная сумка — возможно, с вином или водой.

Она подошла и села на подоконник, глядя поверх верхушек деревьев. Они были на головокружительной высоте, и вид захватывал дух.

— Итак, волки? — пробормотала она.

— Да, волки.

— Не расскажешь мне об этом, Джеймс?

Джеймс присел на подоконник у другого окна, и они несколько минут молча любовались дикой красотой ночи.

— Через несколько дней после того, как я потерялся, я наткнулся на волчонка, застрявшего на высоком уступе скалы. Это была первая живая душа, которую я увидел, и отчаянный голод заставил меня поверить, что мне нужно лишь добраться до этого волчонка и съесть его. Сырым, если придётся.

Джулс застыла, глядя на его суровый профиль.

— Каким-то образом я спустился по склону, обдирая ногти до крови.

Джеймс прислонился к раме, подняв лицо к небу.

— Как я дожил до того момента — загадка. Я шёл пешком несколько дней. Холод пронизывал до костей, белизна вокруг была бесконечной, и я не мог определить направление. Ветер бил по коже, как отравленное лезвие. Желание лечь и уснуть было соблазнительным, но я почему-то знал, что это означало смерть. А я хотел жить.

Джулс закрыла глаза, позволяя плавным интонациям его голоса перенести её в другое место… на эти покрытые льдом горы с их суровой красотой.

— Я спас волчонка, но не смог его съесть. Вместо этого перевязал ему сломанную лапу и пошёл дальше, неся его с собой. Я потерял сознание, а когда очнулся, оказался в пещере. Альфа-самец втащил меня туда, вцепившись в куртку зубами — прорвал даже кожу.

— Это… Боже, Джеймс, это невероятно.

— Так и было. Стая даже поделилась со мной своей добычей, и я набросился на неё, как голодный зверь.

— Что это было?

Он поймал её взгляд.

— Сырое мясо. Какого зверя — не знаю. Через несколько минут меня вырвало, но, чтобы выжить, приходилось продолжать есть и удерживать пищу в себе.

Шок от этих слов охватил её. Джулс понимала, что за его рассказом стояло нечто гораздо большее, и осознавала, какая несгибаемая воля потребовалась, чтобы выжить в таких условиях.

— Волки… они приняли тебя в свою стаю?

Лёгкая улыбка тронула его губы.

— Я всегда оставался на её окраине. Я отличался от них, но каким-то образом они поняли, что я спас их детёныша и что я был один. Я охотился вместе с ними… и когда они кочевали, двигался следом. Я приспособился к дикой жизни, научился чувствовать опасность затылком. Если охотился один, всегда приносил добычу, чтобы разделить со стаей. Я научился бежать в таком темпе, чтобы не отставать, и иногда, когда я выбивался из сил, они ждали.

Дикие волки были его семьёй. Она взглянула на медвежью шкуру, лежавшую на узкой лежанке, и вспомнила слухи о том, что он убил медведя. Тогда она сочла это нелепой сплетней, но теперь всё подтверждалось вещами, с которыми он вернулся.

— Ты убил медведя?

— Мы с Луной убили.

— Луной?

— Волчонок, которого я спас, — сказал он, и в его тоне прозвучало что-то невыразимое. — Думаю, она была единственной в стае, кто считал меня другом. Часто мы спали рядом, делясь теплом. Однажды на охоте мы наткнулись на медведя. Он был свиреп и погнался за Луной.

— Ты не бросил её, — тихо сказала она.

— Конечно, нет. Мы сражались и победили его.

Джулс улыбнулась.

— Я рада, что она у тебя была. Есть и другие… — она прочистила горло. — В истории много примеров людей, переживших невообразимые трудности наедине с природой. Многие теряли человеческий облик, даже дичали. Вы проявили невероятную стойкость, ваша светлость.

— Луна позволяла мне рассказывать ей истории о моей семье, — сухо заметил он. — Порой она отвечала повизгиванием или подвыванием, но слушала очень внимательно.

Джулс представила себе человека и волка у огня в пещере: один говорит, другой внимает, и они составляют друг другу компанию. Незнакомое чувство сжало ей грудь.

— Как долго ты пробыл с Луной и стаей?

— Годы, — тихо произнёс он, глядя в ночное небо.

— Сколько их было?

— Семь. — Он повернулся, и его взгляд упал на неё с неожиданной тяжестью. — Расскажи мне о себе, Дикий Цветок. Что тебе нравится?

Вопрос удивил её, и она замешкалась.

— Мы обмениваемся нашими истинами, помнишь? Не хочешь?

Герцог был совершенно спокоен, ожидая её ответа. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга. Джулс не понимала, почему её сердце начало биться медленно и почти болезненно.

— Мне нравится психология. Это была моя специализация в университете.

— Которую ты имела счастье изучать, потому что для всего мира ты — джентльмен.

Выражение его лица было трудно истолковать.

— Да.

— Довольно интересно, что тебя не раскрыли. Разве ты не снимала комнату в университете?

Она сплела пальцы.

— Я снимала жильё неподалёку у пожилой пары, которая предоставляла комнату и ужин. Они были очень добры.

Он внимательно посмотрел на неё.

— Почему ты выбрала психологию?

— В детстве отец часто сажал меня к себе на колени и читал свои книги. Они были сложными, и я с трудом понимала теории, но цеплялась за его слова, наслаждаясь звуком его голоса, радуясь тому, что он делится со мной своей любовью и страстью. Каким-то образом мой интерес разгорелся и вырос, и я начала рыться в его библиотеке, знакомясь с разными идеями и концепциями того времени. К двенадцати годам я уже читала труды вроде «Описания ретрита» и находила их поучительными.

— Эти книги помогли тебе решить стать психологом?

Она поёрзала на выступе, подтянув колено к подбородку.