— Боже мой. Ты ешь траву, — раздался сдавленный голос у него за спиной.

Он закрыл глаза и хлопнул себя ладонью по лбу, словно этот лёгкий удар мог изгнать желание, расползавшееся по его венам. Она приблизилась, и её запах плыл перед ней, словно зов сирены.

— Почему ты здесь, Дикий Цветок?

— Ну… Я слышала, как ты расхаживал по комнате, будто зверь в клетке… и когда ты ушёл, я последовала за тобой, — сказала она с непоколебимым видом. — Я забеспокоилась. Зачем ты ешь траву?

Джеймс медленно повернулся к ней. Его взгляд скользнул по её джентльменскому костюму. Она сняла галстук, а белая льняная рубашка была расстёгнута у горла — правда, лишь на одну пуговицу. Пиджак и брюки — тёмно-серые в тонкую полоску, жилет — почти чёрный, из плотной ткани, не такой, как носят большинство мужчин. Джеймс подозревал, что это помогало скрыть очертания фигуры, чтобы изгибы, которые он помнил на ощупь, оставались неразличимыми. Саутби и вправду выглядела стройным, утончённым джентльменом.

— Ты слышала, как я расхаживал по комнате?

Её прекрасные зелёные глаза расширились, и робкая улыбка тронула её губы.

— Моя комната соединена с вашей, ваша светлость.

На мгновение он не слышал ничего, кроме стука собственного сердца, отдававшегося в ушах, как бой военного барабана.

— Ты находишься за смежной дверью в моих покоях.

— Да.

— Несколько ночей назад ты была в покоях напротив. — И то аппетитное искушение, которое он жаждал безжалостно поглотить.

Она пожала плечами, но на её скулах выступил лёгкий румянец.

— Я подумала, что лучше быть поближе.

— Я не почуял твоего запаха. — Это казалось невозможным, учитывая, как сильно она занимала его мысли.

Её глаза искрились смехом.

— Я сочла довольно умным поставить в комнате несколько ваз с цветами, а также разбрызгать лавандовое масло. Кажется, сработало.

Джеймс позволил ей так думать. Он всё равно чувствовал её запах; просто решил, что это — остаточное ощущение после того, как проверил комнату напротив и обнаружил её пустой.

Её взгляд скользнул по его обнажённой груди, прежде чем снова встретиться с его глазами.

— Вам не холодно, ваша светлость?

— Нет.

Она некоторое время смотрела на него, не обращая внимания на его резкость.

— Ты хочешь, чтобы я вернулась в дом?

И лишить себя её присутствия? Он позволил чувствам нужды, голода и первобытного обладания захлестнуть себя, потому что это были ощущения, больше не прячущиеся в тёмной пустоте. Казалось, они заполнили каждый уголок его существа, и вдруг стало чертовски глупо продолжать отрицать их.

— Нет. Останься.

Её плечи расслабились.

— Я так понимаю, ты избегал меня.

— Я был занят, Дикий Цветок, не более того.

Джеймс повернулся и ушёл вглубь леса, направляясь к своему убежищу высоко среди деревьев. У неё вырвался раздражённый возглас — без сомнения, из-за его нарочитой грубости, — но она последовала за ним, нарушая тишину леса своими торопливыми шагами. Темнота сгустилась вокруг, и она внезапно потянулась, схватив его за руку. Джеймс замер, словно наткнулся на невидимую стену. Джулс тут же отдернула руку, будто обожглась.

— Прости меня.

— Не нужно, — хрипло сказал он. — Мне нравится, когда ты прикасаешься ко мне.

Джеймс скорее почувствовал, чем увидел её улыбку, затем она снова взяла его за руку, и он повёл её по тёмной тропинке, пока они не вышли на поляну, откуда открывался вид на его домик на дереве. Сегодня ночью дорожки были едва освещены, лунный свет с трудом пробивался сквозь высокие кроны. Тем не менее его отблески мягко очерчивали её лицо, и он заметил в нём странное, почти заворожённое ожидание.

— Не хочешь подняться со мной?

Её пальцы крепче сжали его руку, прежде чем Джулс отпустила её.

— Подозреваю, тебе было нелегко пригласить меня в своё святилище. Благодарю вас, ваша светлость.

Разве не в этом и была загвоздка? Это оказалось на удивление просто.

…

Герцог взобрался на дерево с невероятной грацией. Лестница, видимо, ему была не нужна, и Джулс предположила, что он установил её для своего юного слуги.

— Следуй за мной, Дикий Цветок. Будь осторожна и смотри, куда ступаешь.

Взволнованная, она ухватилась за верёвочную лестницу и начала подъём. Они поднялись уже на несколько ступеней, когда её нога поскользнулась, соскальзывая по шершавой коре. С поразительной скоростью и ловкостью он поймал её одной рукой и развернул так, что она нашла опору на прочной ветке.

— Боже мой, — дрожащим голосом произнесла она, опустив взгляд на ладонь, которую что-то больно ободрало. Падение могло бы быть неприятным, если бы он не подхватил её. — Ты был просто великолепен… — Джулс замолчала, увидев выражение его лица. — Что случилось, ваша светлость?

— Ты хрупка. Я не учёл твоей хрупкости.

Джулс долго смотрела на свою ободранную ладонь, не в силах поднять на него взгляд. В его голосе слышалось беспокойство, будто он думал, что она не соответствует его силе.

— Я росла мальчиком. Жила как джентльмен… живу как мужчина. Это всего лишь царапина.

Она говорила спокойно, хотя сердце её бешено колотилось.

— У меня их уже немало.

— Почему ты боишься?

Она встретилась с ним взглядом.

— Я не боюсь.

— Твоё сердце бешено стучит.

Она вздрогнула.

— Ты же не думаешь, что я поверю, будто твои чувства настолько обострены, что ты можешь слышать биение моего сердца?

Голубизна его глаз потемнела от скрытой усмешки.

— Я много лет жил в одной пещере с волками.

Её охватило изумление.

— Волками?

— Да.

Его утверждение звучало невероятно.

— И они не нападали на тебя?

— Нет.

— Ты не хочешь рассказать мне об этом?

— А кто хочет это знать?

— Что ты имеешь в виду?

— Это хочет знать психолог, который затем доложит о своих находках доктору Саутби для разбора? Или… мой Дикий Цветок?

Мой Дикий Цветок. Джулс проигнорировала, как интимно и собственнически прозвучало это прозвище, и задумалась над его вопросом. Это было и то, и другое. Но в глубине души она понимала, что её интерес выходил за рамки научного исследования. Она хотела знать, кто он… просто для себя. И то, что она узнает, она не хотела записывать, чтобы другие читали, размышляли, анализировали и строили теории.

Ей хотелось прижать эти знания к груди и размышлять о них ночью, в одиночестве. Она хотела его слова только для себя. Осознание этого потрясло её, и, когда она посмотрела на него, в горле встал ком.

— Думаю, мне лучше вернуться в дом, ваша светлость.

— Останься со мной. — Он усадил её на широкую ветку, легко выдерживающую их вес, и, подняв руку, коснулся её щеки. Он прошипел, и в его взгляде вспыхнуло удовольствие. И всё это — лишь от прикосновения к ней. Осознание этого вызвало мучительную волну тепла, разлившуюся по всему её телу.

Он нежно провёл мозолистым большим пальцем по её щеке. Ей нравилось, как он прикасался к ней, как позволял ей прикасаться к себе.

— Разве часть твоей работы состоит не в том, чтобы спрашивать, как прошёл мой день?

От этой нежной просьбы у неё защемило в животе. Почему она не могла смотреть на него без того, чтобы сердце не начинало бешено стучать? За свою жизнь Джулс встречала многих джентльменов, и ни от одного из них у неё не перехватывало дыхание и не ныло в груди под льняными бинтами.

Это было чертовски любопытно. Внезапно ей захотелось иметь подругу, с которой можно было бы посидеть и поговорить, человек, которому она могла бы доверить все эти чувства и вопросы, бурлящие внутри. Когда Джулс решила уехать из Англии, её мать пыталась предостеречь её, говоря о коварстве представителей противоположного пола. Джулс лишь рассмеялась тогда, отмахнувшись от этих слов. Всю жизнь она прожила как джентльмен и хотела сохранить этот образ. Как могло случиться, что ей придётся беспокоиться о лестных знаках внимания со стороны мужчины? Теперь же часть её жалела, что она не прислушалась — возможно, в мягком совете матери было что-то, что помогло бы ей в этот момент.