Колесов остался у двери. Надя сидела возле раненого и меняла промокший бинт. Александра помогала, насколько позволяли знания первой помощи. Осколок оставался внутри. Кровь удалось замедлить, но нога ниже раны становилась холоднее.

— Жгут ослабить на минуту, — сказала Александра.

Колесов посмотрел недоверчиво.

— Истечёт.

— Если держать слишком долго, потеряет ногу наверняка. Нужно проверить кровотечение и снова затянуть.

— Фельдшер приказал бы?

— Да.

Она надеялась, что не ошибается. Современные правила первой помощи плохо сочетались с морозом, долгой эвакуацией и отсутствием нормальной хирургии. Но оставлять ремень затянутым бесконечно было нельзя.

Надя смотрела на неё.

— Делать?

— Постепенно. Я прижму рану.

Они ослабили ремень. Белов застонал. Кровь пошла сильнее, но не хлынула. Александра прижала повязку, затем они снова затянули выше раны, записав время на куске бумаги.

Громов стоял у печи. Он снял телогрейку, и только тогда Александра заметила кровь на его левом рукаве.

— Вы ранены.

— Царапина.

— Покажите.

— С Беловым закончили?

— Пока да.

Он хотел отказаться, но Надя сказала:

— Товарищ капитан, кровь уже до локтя.

Громов недовольно расстегнул гимнастёрку. Осколок прошёл по плечу, разорвав кожу. Рана была неглубокой, но длинной и забитой грязью.

— Сядьте, — сказала Александра.

— Командовать будете на стрельбище.

— Тогда стойте и заливайте пол кровью.

Он посмотрел на неё, потом всё-таки сел на табурет.

Надя осталась с Беловым. Колесов вышел проверить дорогу. Александра достала из санитарной сумки воду, йод, чистую ткань и пинцет.

— Откуда это? — спросила она, рассматривая обрывки в ране.

— Мина возле старой позиции. Когда шёл к вам.

— Значит, тоже из-за меня.

— Не всё вокруг вас происходит из-за вас, Ветрова.

— Удобно было бы поверить.

Она начала промывать рану. Громов не дёрнулся, только мышцы под пальцами напряглись.

Вблизи капитан казался старше. Не тридцать пять, а все сорок. Под глазами залегли тени, на виске возле шрама появились первые седые волосы. Шинель и ремни скрывали усталость, но без них она становилась заметнее.

— Больно? — спросила Александра.

— Нет.

— Значит, нервные окончания тоже подчиняются приказам.

— Они знают устав.

Она вытащила мелкий кусок ткани.

— Фельдшер всё равно должен посмотреть.

— Посмотрит.

— Если вернёмся.

— Вернёмся.

Уверенность могла быть привычкой командира, который не имел права произносить другое. Александра завязала повязку на плече.

— Я не сказала вам о реакции на Дроздова, — произнесла она.

Громов повернул голову.

— Савельев говорил об ожоге и голосе.

— Не всё.

— Что именно скрыли?

— Когда он входит или произносит некоторые слова, тело реагирует раньше, чем я успеваю подумать. Страх. Иногда вижу руку с ремнём.

— Почему не сообщили мне?

— Савельеву сообщила.

— Не полностью.

— Не была уверена.

— А сегодня решили проверить собственную версию о канале связных.

Александра затянула узел.

— Да.

— Потому и сменили позицию?

— Частично. Я хотела увидеть, куда направлена оптика. Если наблюдатель следил не за тропой, а за окнами штаба, это могло показать способ сигнала.

— Вы могли объяснить.

— Могла.

— Почему не объяснили?

Она отложила бинт.

— Потому что доступ к сведениям есть и у вас.

Громов замер.

Надя у стола подняла голову, но не вмешалась.

— Значит, подозреваете меня? — спросил капитан.

— Я подозреваю всех, кто мог видеть документы.

— И поэтому решили использовать моих людей, не сообщая мне настоящую цель.

— Я не знала, кому доверять.

— Теперь знаете?

— Нет.

Ответ прозвучал жёстко, но честно.

Громов медленно надел гимнастёрку поверх повязки.

— Хорошо.

Александра ожидала раздражения, угрозы отстранить её или приказа Савельеву вернуть в камеру.

— Хорошо? — переспросила она.

— Подозревать меня разумно. Я получал часть сведений, отмеченных в немецких записях. Имел доступ к маршрутам наблюдателей. Знал о переносе постов.

— И это вас не оскорбляет?

— Оскорбляет. Но война не обязана беречь моё самолюбие.

Он застегнул ворот.

— Проблема не в подозрении. Проблема в том, что вы использовали его как оправдание, чтобы не объяснять собственные действия. Если считаете меня возможным предателем, сообщите Савельеву. Потребуйте другого командира. Но пока идёте в моей группе, я должен знать, какую задачу вы решаете.

— А если вы действительно источник?

— Тогда Савельев получит ваши слова раньше, чем я смогу им помешать.

— Вы уверены?

— Нет. Но именно поэтому в штабе существует не один человек.

Александра посмотрела на его лицо. Он не пытался убедить её в невиновности. Не перечислял заслуги, не требовал верить и не использовал ранение как доказательство. Просто объяснял устройство ответственности, которое она нарушила.

— В моём времени, — сказала Александра, — если слишком долго ждать, пока все согласуют решение, человек может погибнуть.

— В вашем времени?

Она поняла, что произнесла лишнее, но отступать не стала.

— Я жила в мире, где эта война уже закончилась. И думала, что знаю о ней достаточно.

Громов смотрел внимательно. Надя у стола перестала шевелиться.

— Закончилась? — переспросил капитан.

— Да.

— Чем?

Александра могла сказать: победой. Назвать Берлин, май сорок пятого, капитуляцию, миллионы погибших. Слова уже поднялись к горлу, но остановились. Одно знание будущего не делало её пророком. Любая подробность могла изменить отношение, вызвать подозрение или надежду, которую она не способна оправдать.

— Мы победили, — ответила она.

В избе стало тихо. Даже Белов на столе перестал стонать, провалившись в тяжёлую полудрёму.

Громов долго молчал.

— Вы говорите так, будто видели конец.

— Я родилась много позже.

— В каком году?

— Достаточно поздно, чтобы война стала для меня книгами, фотографиями и рассказами стариков.

Он отвёл взгляд к заколоченному окну.

— Удобное объяснение перемены.

— Знаю.

— И проверить невозможно.

— Пока невозможно.

— Почему сказали сейчас?

— Потому что вы спросили, почему я считаю себя старше.

— Я не спрашивал.

— Но хотели.

Громов усмехнулся едва заметно.

— Иногда вы действительно говорите как женщина старше меня. Потом нарушаете приказ, увидев блеск стекла, и становитесь похожи на девчонку, которая решила одна выиграть войну.

— В моём мире я тоже иногда была дурой.

— Это звучит правдоподобнее остального.

Александра впервые не нашла, что ответить.

Снаружи послышались шаги. Вошли санитар и фельдшер. Последний увидел Белова, выругался, затем заметил повязку Громова и выругался снова, уже значительно выразительнее.

Пока он занимался раненым, Александра вышла к стене избы. Морозный воздух ударил в лицо. Щека, задетая мелким осколком, саднила. На пальцах оставалась кровь Белова и Громова.

Надя вышла следом.

— Он поверил? — спросила она.

— Во что?

— Что ты из будущего.

— Нет.

— А я не знаю.

— Это разумно.

Надя прислонилась к стене.

— Белов может потерять ногу.

— Знаю.

— Если бы мы остались…

— Знаю.

— Я пошла за тобой сама.

Александра повернулась.

— Ты выполняла приказ следить.

— Могла позвать Колесова и не лезть.

— Но решение приняла я.

— Ты всё время забираешь вину себе.

— Сегодня она моя.

Надя стиснула губы.

— Тогда больше так не делай.

— Постараюсь.

— Не «постараюсь». Не делай.

В её голосе прозвучала интонация Александры. Жёсткая, требующая конкретного ответа.

— Не буду, — сказала она.