— Дедушка, помогай давай! — перебила Маша. — Ты сам на завтра грибной суп обещал!

Петрович молча развёл руками и стал помогать с сортировкой.

Оказалось, что даже четверо гвардейцев сопровождения были вынуждены притащить с собой полные пакеты грибов.

— Трофеи, ваше благородие, — пояснил один из них. — Нам вручили, отказаться не вышло.

— Удачная ходка, — признал я. — Грибного супа завтра всем хватит.

— Да что там тот суп! — отмахнулся Петрович. — Вот жульен сделаем с Галиной, закачаетесь! А шампиньоны лесные-то? М-м-м… — протянул он. — Можно так замариновать, да в фольге под угли…

— А Мишку грибы сами любят! — как обычно неожиданно сообщила Маша, взглядом указав на голема. — Он стоит, а они вокруг него растут!

К столу подошёл Егорка, повёл ладонью над ближней корзиной и вытащил из неё два гриба.

— Эти не берите, — сказал он. — Они плохие.

Баба Галя недоверчиво поджала губы, разломила один, понюхала и молча отложила оба на самый край стола.

Первые машины с переселенцами пришли ближе к полуночи.

Фургоны заехали один за другим, и из них начали выбираться люди. Оглядывались по сторонам, перегружали сумки, чемоданы с ободранными углами. Детей передавали с рук на руки сонными, и они даже не просыпались. Немолодая женщина прижимала к груди горшок с геранью и никому его не доверяла.

Родион выпрыгнул из первого фургона и едва ли не быстрее всех принялся за разгрузку, направляя других мужчин. Голоса он не повышал, но его слушались.

Мирослава стояла у ворот с блокнотом и распределяла семьи по адресам, дежурные с фонарями разводили прибывших.

Кто-то из женщин, разглядев меня под светом фонарей, начал кланяться. Я жестом остановил её и указал на ближайший фонарь: там расселение, там сейчас самые главные люди.

— Остальные позже приедут, ваше благородие, — доложил Родион, поравнявшись со мной. — Кто на сменах, плюс доработают и прибудут. А кому-то несколько дней надо, чтобы собраться.

— Устраивайтесь, — ответил я. — Обсудим всё утром. Время утреннего сбора вам обозначили?

— В семь тридцать, ваше благородие, как штыки, — кивнул Родион.

Меня уже знатно клонило в сон — остаточный след Открытой Чаши никуда не делся. Первичное восстановление я вчера прошёл и даже отоспался, но по прошествии дня каналы Силы снова непроизвольно подрагивали.

Комната моя всё ещё была занята Браунштейнами. В господском доме, к слову, светилось одно окно, и по силуэтам угадывалось, что супруги до сих пор сидят над какими-то бумагами. Постельный режим в этой семье понимали своеобразно.

Зато у казармы стоял новенький модульный дом, в который завтра переедет оборудование Данилова.

Я забрал свою раскладушку с одеялом и отправился обживать будущую лабораторию.

Я лёг и уснул раньше, чем успел додумать мысль о завтрашнем переезде Свята.

Сознание моё мчалось сквозь бездонные пучины небытия, пока не ухватилось за странный огонь — то ли бесцветный, то ли мерцающий неестественными, чуждыми оттенками.

Я не видел, но остро ощущал под рёбрами слева Знак. Его линии словно дышали первородной Силой — очень древней, скопившейся задолго до моего рождения. Знак говорил просто: я свой, я дома, а за моей спиной — все, кто носит такой же символ.

Но линии одна за другой угасали, и на месте каждой потухшей оставалась гниль. Знак впитывал её, тускнея всё сильнее.

Затем я увидел всплеск пространства — он напоминал порталы иномирных тварей, через которые те лезли в наш мир в эпоху Предтеч. Всплеск резко сомкнулся и исчез, а следом на небе вспыхнули звёзды. И эти звёзды я знал до единой — каждую без исключения.

Внутри меня стало пусто… Знак под рёбрами больше не испускал ни тепла, ни Силы — одна лишь боль и печаль от погасших линий.

Вся мощь некогда великого Знака сжалась в одну точку!

Да и та погасла.

А потом точка мигнула, упала на асфальт, покатилась и выросла в гигантский боровик.

Из линий Знака полезли грибы. Между рядами уже прохаживался Петрович с ружьём и требовал у грибов документы.

— Без бумаг не приму! — строго говорил он. — Знаю я вас, в Иркутске насмотрелся!

Мимо, покачиваясь, проплыл гигантский Генерал. Свесив ноги, на его панцире восседал Лапа в бумажной короне и ел шаурму.

— В салоне не есть, — строго сказал он сам себе, дожевал и достал вторую.

Генерал по дороге меланхолично сжевал два гриба.

— Ты же сухопутная черепаха! — заявила ему невесть откуда появившаяся Машенька.

Генерал вспомнил об этом, и утонул вместе с Лапой.

Небо вдруг разошлось раскатом молнии. Из прокола пространства торжественно вылетела цапля-швея с белым перевязанном лентой, свёртком, в каких носят младенцев.

Птица вручила его мне и низко поклонилась.

В свёртке лежал мини-Браунштейн. Но он был взрослый, в очках и пиджаке.

Сбоку возник Цицерон с ведомостью и поставил на свёрток штамп «Учтено». Цапля потребовала расписку о вручении и, получив её, упорхнула в небо.

Потом пространство разъехалось, и я оказался в белом музейном зале. Посреди зала на постаменте стояло полотно с какой-то сложной картиной. Табличка внизу гласила: «Холст, масло. Автор картины: голем Михаил». Публика рукоплескала. Сам Мишка стоял рядом со своим творением, придерживал шляпу и изящно кланялся.

И сквозь всё это — сквозь одобрительный гул зрителей в музее, цаплю с Браунштейном и бульканье Генерала, пытающегося всплыть…

Сквозь весь этот хоровод тщеславия я слышал молодой женский голос.

Он звал меня, но я не мог его запомнить или опознать. Хотя изо всех сил старался, и…

Свет начал гаснуть.

Я через силу обернулся на голос и почти расслышал имя, но…

Открыл глаза и увидел потолок модульного дома.

После пробуждения я сразу поднялся на ноги и мотнул головой, прогоняя сон.

Ничего удивительного в этой ночи не было — после колоссальных перегрузок тело и разум ещё долго пытаются снова подружиться друг с другом, ведь Открытая Чаша взболтала внутри меня самые глубокие слои.

Вот и вынесло наверх всё подряд: чужую память вперемешку с шаурмой и грибами.

Снова чужая память…

Я сел на пол в позу для Медитации и сконцентрировал внимание Руны Ощущения на левому боку. Как и обычно, татуировка молчала. Когда я только пробудился в этом теле, то в первый же день выжег из неё Скверну, и с той поры она никак себя не проявляла. Да и не могла проявлять — в ней отсутствовала даже толика Силы.

Но, похоже, когда-то раньше всё было иначе. Когда-то это был Знак Силы и Принадлежности.

Однако же прошлый владелец тела, очевидно, всё похерил.

С каждым разом мне становилось всё любопытнее, что же случилось с моим телом раньше. Сумбурные образы в этих снах давали слишком мало данных. Лишь общие подсказки, и тень направления.

И честно говоря, мои собственные выводы относительно прошлого моего же тела, мне совсем не нравятся.

Я оделся и вышел наружу. Было прохладно и облачно, над Чёртовой Лапой стоял ранний туман, а трава поседела от росы. До всеобщей побудки оставалось чуть больше получаса, и я потратил это время на индивидуальную, более усиленную тренировку с отработкой стоек и работой на турниках и брусьях.

Вскоре на улицу вышел Святогор, удивленно уставился на меня, поздоровался молчаливым кивком и присоединился к индивидуальной разминке. У него было лишь пятнадцать минут, но провел их он максимально интенсивно.

Затем разгоряченный глава гвардии направился в казарму, будить гвардейцев…

Было очень громко. Вскоре бойцы выскочили на улицу и принялись разминаться. Затем вышел довольный, как обожравшийся сметаны кот, Свят и принялся раздавать тумаки тем, чьи упражнения ему не нравились.

Чуть позже подтянулась и наша стандартная компания, а затем к ней снова присоединились Егорка и Маша. Мирослава сменила привычные шорты на тёплый спортивный костюм и на растяжке ворчала себе под нос про то, что лето кончается без предупреждения.