— Позволь взглянуть ближе, — попросил я.

— Смотри, — равнодушно ответил он.

Я приблизился, закрыл глаза и пустил Руну Ощущения на самую глубину.

По их краям костей действительно плыла мелкая крошка, а следом осыпались и каналы Силы. Энергосистема человека крепится к костяку, и когда костяк уходит, ей попросту не за что держаться.

Чем дольше я изучал, тем больше убеждался в самых худших своих подозрениях…

Я уже видел эту хворь.

Это случилось после того, как мы три недели запечатывали южный прорыв. Потом один из ветеранов Гедеона сломал палец о черенок ложки. Ещё одного бойца перестали удерживать собственные ноги, а следом «крошень» заработал и сам Гедеон.

Что мы тогда только ни делали, чтобы поставить их на ноги… Даже доставили в Храм Наук Предтеч, пытаясь разгадать природу болезни.

И в итоге смогли найти исцеление, правда, стоило нам это огромного труда, кучи потраченных ресурсов и времени. Спустя годы Гедеон отлично размахивал своей секирой на Трёхглавом Клыке, которая весила побольше иного новобранца. И бойцы его в строй вернулись.

Крошень лечится — этот путь я однажды прошёл от первого шага до последнего. И каждый шаг я помнил.

Вот только шаги эти крайне тяжелые. И нет среди них такого, как «создай снадобье из костей пепельников».

Чем этих двоих пичкают все эти годы?

— Шрам, — произнёс я хмуро. — А покажи-ка мне это лекарство…

Перед тем, как выйти, Шрам ещё раз поправил одеяло на дочери, а затем повёл меня в другое помещение. Оно напоминало небольшой склад — вдоль стен тянулись стеллажи, на полках которых стояли контейнеры с маркировкой.

И маркировка была любопытной, указывались дата, вес, ранг монстра. У дальней стены стоял медицинский холодильный шкаф со стеклянной дверцей, за которой стояли коробки с флаконами. Шрам достал одну.

— Рецептура московских алхимиков-фармакологов, — заговорил он. — Диагноз ставили лучшие врачи Империи: «системный остеолиз с прогрессирующей энергодистрофией». А основа лекарства называется «Оссеин».

— Что это? — спросил я, вглядываясь во флакон.

— Маго-фармакологическая суспензия, варят её в Москве по закрытой лицензии. В тонкости я не лезу, у меня для этого люди есть. В основу по граммовке замешивается костная мука пепельников. Ну а дальше капельница.

Я взял ампулу и внимательно изучил её через Руну Ощущения — действительно сложный состав. Так называемый магический «оссеин» разносил лекарство по телу, помогал ему усваиваться и не давал распадаться раньше срока.

А вот сам эффект от кости пепельников… выглядел жалким.

Но я хотя бы понял логику столичных целителей. Люди издавна пускают в дело, например, кости коров и свиней, в которых содержатся соли и связующие полезные вещества.

У пепельника ту же роль выполняют кости крыльев, только ценность их куда выше — они несут самую большую нагрузку, и при этом остаются лёгкими. Все их ткани насквозь пронизаны тончайшими руслами, по которым тварь в полёте гоняет Силу вперемешку со Скверной. За годы такой жизни стенки костей пропитываются особым связующим веществом. Оно принимает весь вред на себя и перегорает, не давая кости рассыпаться. Именно это вещество и должно переходить больному, беря на себя распад его собственного костяка.

Вот только в готовом флаконе костная мука светилась редкими искрами. Именно редкими — при помоле большая часть кости попросту умирает, и живой Силы в ней остаётся всего ничего.

Иными словами, я держал в руках «дальнего родственника» того лекарства, которым мы когда-то поднимали Гедеона и его людей. Направление то же, но Силы в десятки раз меньше. И в довесок идёт то, о чём здешние врачи даже не догадываются.

— Скажу как есть, Шрам, — произнёс я, возвращая ампулу. — Это лекарство почти не помогает.

Шрам неторопливо убрал коробку в шкаф, затворил стеклянную дверцу и лишь потом повернулся ко мне.

— Северский, — глухо проговорил он. — Я показал тебе это не для того, чтобы услышать очередное «вас всех обманули». Экспертов я за эти годы наслушался на три жизни вперёд. Каждый второй начинал ровно с этих слов.

— Что тебя обманули, я не говорил. Направление верное: кость пепельника в самом деле умеет оттягивать распад на себя. Полагаю, твои московские врачи предоставили тебе лучшее из того, что может дать официальная медицина. Вопрос в том, сколько от сути кости доходит до цели, и что делает всё остальное?

— И что же делает всё остальное? — процедил Шрам, буравя меня холодным взглядом.

— Вредит, — серьёзно ответил я, глядя ему в глаза. — У живой крупицы в этой взвеси один шанс из двадцати добраться до костей человека. Всё остальное оседает в организме мёртвым грузом. И если здоровое тело вычистит его за неделю и ничего не заметит, то у ослабленного организма сил на это не будет. Больше скажу — такая побочка способна добить организм быстрее самой болезни.

Шрам злобно зыркнул на меня, невольно почёсывая борозды на лице.

— Не заставляй меня пожалеть, что показал тебе это! — рыкнул он. — Оно работает, Северский. Тае мерили плотность костей, и после каждого курса цифры переставали падать. И это единственное, что вообще удерживало плотность от падения!

— Да, оно придерживает распад, — спокойно кивнул я. — Но в это же самое время разрушает всё остальное. Я много чего могу не знать в этом мире, Шрам. Но уж поверь, целительство — это по моей части, — произнес я с нажимом.

Он отвернулся к стеллажам и какое-то время разглядывал бирки на контейнерах. Спустя секунд пять Шрам, не оборачиваясь, сказал:

— Про это я наслышан, Северский, и оттого мне ещё больше не нравится то, что ты говоришь, — он снова помолчал, а потом продолжил: — Твой одноглазый раньше в инвалидной коляске на Сенном жизнь волочил, а теперь бегает с топором и автоматом. Коль ты сейчас не шутишь и в самом деле что-то смыслишь в таких вещах, скажи сразу, к чему ведёшь?

Он резко обернулся и ожег меня взглядом.

— Эту хворь я уже встречал, — твердо ответил я. — И заставал людей, которые от неё поднялись и жили потом долго.

— Где? — быстро спросил Шрам, сверкнув глазами. — Когда?

— Очень далеко отсюда и очень давно. Но я тогда лично приложил руку к исцелению.

Шрам прошёлся вдоль стеллажей, сцепив руки за спиной.

— За месяц до… ее смерти, Тае вводили концентрат, — сухо произнес он. — От пепельника шестого ранга. Доставали через десятые руки, я за него отдал столько, сколько иной род за год не зарабатывает. Сказали тогда, мол последний шанс, сильнее этого в мире ничего нет. — Шрам глядел на полки с контейнерами, но видел он явно что-то совсем другое. — И он действительно подействовал… В первые дни. Тая встала, ходила по дому. Просила не зашторивать окно в спальне, всё на воду смотрела. А в итоге…

В подсобке повисла тишина. Шрам медленно кивнул своим мыслям.

— Может, в чём-то ты и прав, Северский, — задумчиво протянул он. — Знал бы ты, сколько я уже…

Голос его не дрогнул, а сердце, сорвавшись с привычного ритма, ещё долго колотилось, будто пыталось нагнать упущенное.

Я не торопил его — такие вещи не укладываются в пару мгновений.

— Я подумаю, как вам помочь, — сказал я спустя пару минут.

— Не надо мне обещаний! — резко ответил Шрам. — Обещаний я наслушался на десять жизней вперёд.

— Я предпочитаю действовать, — ответил я. — От тебя пока нужно немногое. Во-первых, дай мне с собой образцы готового раствора. Во-вторых, в терапии ничего не меняй — худо-бедно ваша схема лечения пока придерживает болезнь, а резкий отказ может всё ухудшить. И третье: об этом разговоре знаем ты и я, остальные пусть работают как работали.

— Принял, — коротко ответил Шрам.

По одному этому «принял» стало ясно, что Шраму немного полегчало. Людям вообще проще относиться к проблеме, когда есть план и четкий распорядок действий наперед.

Шрам сам собрал мне кейс, сам уложил в него контейнер с костью, флаконы и даже папку с медицинскими документами, после чего проводил меня до ворот.