Ланге перечеркнул старую стрелку. Ниже нарисовал две пары: первую без круга, вторую — в кольце.

Круг лёг не вокруг ведущего.

На винте чужого Яка висела картонка: «Масло разжижено. Не сливать». Под ней болтался красный лоскут, оставшийся от прежней эскадрильи. Наш пожилой моторист держал в руке жестяную кружку щупа и не ругался только потому, что ещё не решил, на кого.

— У них красное — разжижено, — сказал он. — У нас красное — греть снаружи. Ночью Савельев чужой знак увидел и лампу убрать велел: решил, машина уже готова. Хорошо, картонку сперва прочёл.

Под свежей краской проступал старый бортовой номер. Машину временно отдали Дёмину после его посадки на брюхо, и всё в ней напоминало: передали не пустой самолёт, а чужую службу вместе с чужими пометками, привычками и долгами. Даже ремни Аркадий подгонял уже неделю, а пряжка всё приходилась не туда, куда искала рука.

Свой Як он утром навещал у края стоянки. Машину поставили на колёса, навесили другой винт, закрыли распоротое брюхо новой обшивкой. Инженер ещё не дал допуска: после удара требовались проверки, и торопить его никто не имел права. Поэтому чужой номер пока оставался Дёмину нужнее своего.

Третьего декабря мороз отпустил. За ночь выпал мелкий снег, утром термометр у штаба показывал около пяти ниже нуля. После ноябрьской грязи это почти сходило за милость. Снег прикрыл колеи тонким белым слоем, но под ним ещё продавливало воду, и сапоги вытаскивали её наверх чёрными пятнами.

Лунин снял очки, посмотрел на картонку, на лоскут, потом на моториста.

— Лампу к моей машине. На этой разжижение сделано.

— Уже велел, лампу обратно понесли.

— Картонку оставить. Лоскут снять.

Моторист потянулся к винту, но я остановил его и показал на соседнюю стоянку.

— Погоди. А на той что написано?

Там под ватным чехлом стоял мой Як. Капот после пробоин двадцать седьмого залатали, повторный осмотр он прошёл. У лопасти была привязана другая картонка: номер машины, фамилия механика и короткое «внешний подогрев; без механика не запускать». Ни красного, ни белого лоскута.

Ещё через стоянку на картонке значилось: «масло разжижено», но ниже чужой рукой было приписано: «воздух травит, не запускать». Исправность маслосистемы не лечила пневматику. Чехол лежал ровно, мотор был подготовлен правильно, а машина всё равно не считалась готовой.

Три Яка стояли в одном снегу и требовали трёх разных ответов. На переданной машине под чехлом белела обмотка трубопроводов, у радиатора были свои подушки; её готовили к зиме ещё до того, как она попала к нам. На моей части утепления не хватало, зато механик знал каждый стык после двух ремонтов. Третий борт выглядел снаружи лучше обоих, но тихое шипение у соединения выдавало потерю воздуха.

Самолёты назывались одинаково, моторы носили одно обозначение, а прожитая ими осень уже была разной. Один пришёл с завода позднее, другой чинили в поле, третий собрали из того, что нашлось после посадки. Любой общий приказ, написанный без хвостовых номеров и фамилий, неизбежно врал бы хотя бы про один.

— Вот так и оставим, — сказал Лунин. — Словами. Чтоб самый умный не толковал тряпку по-своему.

Он сказал это мотористу, но смотрел на меня. Не с подозрением — с предложением работы.

Я снял с планшета веселовский лист. На одной половине ещё оставалось довылетное решение двадцать седьмого, на другой — наблюдение о скрытой немецкой паре. Для моторов он не годился: воздух после не спрашивает, что механик решил до. Здесь нужно было вести машину через ночь, от одной пары рук к другой.

— Собери техников к обеду, Ильич. С карточками всех бортов. Не с памятью — с тем, что на машине сейчас.

— Соберу, — ответил Лунин. — А решать за машины кто будет?

— Они. Ты проверишь. Я запишу так, чтобы следующая смена ничего не додумывала.

Лунин надел очки и ещё раз прочёл картонку целиком.

— Тогда, может, толк и выйдет.

За лесом глухо ударила артиллерия. Пожилой моторист снял красный лоскут с чужого винта, скомкал и сунул в карман. Картонка осталась. На ней уже было достаточно слов, чтобы не убрать подогрев у непрогретого мотора.

К обеду в штабной землянке пахло мокрыми полушубками, бензином и подогретым маслом. На столе лежали девять карточек — по числу машин эскадрильи, которые техники ещё считали ремонтопригодными или готовыми. Слово «готов» не стояло ни на одной. Вместо него были отдельные строки: масло, охлаждение, воздух, чехол, следующая проверка, фамилия.

Лунин посадил по одну сторону стола трёх механиков. Один обслуживал машины старого состава, второй пришёл с осенним пополнением, третий отвечал за переданный Дёмину Як. Они не учили друг друга зиме. Каждый уже знал достаточно, чтобы спорить.

— На этой разжижение сделано, — сказал третий, ткнув в чужой номер. — Водосистема с антифризом, трубки утеплены. Капот закрывать её родным чехлом. Чужой не натягивать — продувает снизу.

— А на моей разводки нет, — ответил первый. — Маслобак и магистраль греем снаружи, запуск только при мне. Тут твой порядок не суй.

— Я и не сую, — отрезал третий.

— Вчера сунули, — напомнил первый и подвинул к нему красный лоскут.

— Вчера твой красный лоскут сунули на мою машину.

Лунин постучал ногтем по столу.

— Лоскут уже в кармане. Дальше.

Карточки двигались от механика к механику. На одном Як применяли разжиженное масло и требовали прогревать мотор до положенной температуры, не торопя газом. На другом назначали внешний подогрев маслобака и магистрали, пока механик не разрешит запуск. На третьем сперва нужно было найти утечку воздуха: ни чехол, ни тёплое масло не давали права на запуск. Для каждой машины выбирал тот, кто отвечал за её железо. Лунин задавал вопросы, от которых нельзя было спрятаться за словом «обычно».

— Кто сделал? — спрашивал Лунин, не принимая безличного «сделано».

— Когда, до охлаждения или уже после?

— Следующий что должен увидеть?

— Где подпись того, кто ответит утром?

Моя работа начиналась после ответов. Я укорачивал фразы, разводил несовместимое по разным строкам и оставлял пустое место там, где решения ещё не было. Получалось не наставление по зимней эксплуатации — такие наставления существовали и без нас. Получалась ведомость этих девяти машин на эту ночь.

Гришин пришёл, когда мы дошли до дежурной пары. Снял шапку, стряхнул снег на пороге, прочёл три верхние карточки.

— Кто это придумал? — спросил Гришин, не садясь.

— Режимы — механики, — ответил я. — Лунин свёл. Я сделал форму.

— Зачем ещё одна форма, если у техников есть инструкции?

Пожилой моторист выложил на стол красный лоскут.

— Потому что у соседей это значит «разжижено», товарищ капитан. У нас — «греть». Сегодня подогрев чуть не сняли раньше времени.

Гришин взял лоскут двумя пальцами и бросил обратно.

— Цена на эту ночь? — спросил Гришин.

Лунин ответил не сразу. Провёл пальцем по карточкам.

— Дежурной паре — две лампы и люди до готовности. Первому резерву — после них. Остальные по своему порядку. Двух мотористов на ночную смену добавить. Спать будут днём, значит днём работа встанет на двух машинах. И бензин на прогрев уйдёт.

— Сколько машин утром заведёте?

— Числа не скажу, — ответил Лунин.

Гришин поднял глаза.

— Почему не скажешь? — Гришин поднял глаза от карточки.

— Потому что вон на третьей воздух уходит. Мы найдём — будет. Не найдём — подписью не заткнёшь.

— Правильно. Обещания в строку готовности не ставить.

Он перечитал карточку дежурной пары и вернул её мне.

— На эту ночь — всей эскадрилье. Режим машины меняет её механик, Лунин подтверждает. Смена сдаётся у самолёта: картонка, осмотр, подпись. Без отметки мотор не трогать, хоть тревога. Утром доложите, что вышло. Не то, что обещали.

— Есть, товарищ капитан, — ответил Лунин.