— Близко, — сказал Дёмин. — Москву удержим?

Ответ я знал: в другой жизни он стоял в школьном учебнике между стрелками и датами. Можно было отдать Дёмину это слово — верное, бесплатное и потому особенно опасное.

Я показал на освещённое окно землянки. За ним белели листы сегодняшнего разбора.

— Сегодня удержали переправу.

— Я про Москву.

— А я про то, что могу обещать.

Дёмин принял не сразу и снова посмотрел на запад.

— Значит, не скажете?

— Скажу: будем держать. Это приказ себе, не предсказание вам.

Он потёр пальцами край планшета, где лежали обе версии боя молодых лётчиков.

— Такой ответ хуже успокаивает.

— Зато утром не придётся зачёркивать основание.

На этот раз Дёмин не спорил. Внутри землянки писарь вывел сверху нового листа: «Восьмое ноября»; ниже оставалось пустое место под задачу.

Гул на западе не смолкал.

Пустая строка под «Восьмое ноября» прожила меньше суток, а к шестнадцатому в тетради не осталось чистого разворота.

Задания ложились друг на друга: прикрыть переправу, встретить разведчика, провести штурмовиков, сидеть в готовности, подняться по тревоге и вернуться из-за облачности. Некоторые вылеты занимали сорок минут, другие не начинались вовсе, зато техникам каждый стоил одинаково — снять чехлы, прогреть, проверить, заправить, снова закрыть машину от ночи.

Утром небольшой мороз затянул лужи тонким стеклом, над площадкой висела сплошная низкая серость, и Гришин, получив из штаба новые донесения, собрал нас не в землянке, а прямо у схемы, прижатой к борту полуторки четырьмя гайками.

— Немец пошёл с севера и северо-запада, — сказал он. — Подробности вам сейчас ни к чему; нам — вот сюда.

Костяшка его пальца легла на безымянную станцию восточнее линии боёв, через которую тянули людей, горючее и боеприпасы; рядом на карте сходились железная дорога и шоссе — удобный узел для нас и для немцев.

— На задачу шесть машин, три пары; бомбовозы к станции не пустить, за истребителями на запад не уходить. Соколов, поведёшь группу.

Я решил, что ослышался.

— Первую пару, товарищ капитан?

— Всех. В отдельных вылетах будешь старшим группы, когда назначу. Сегодня назначаю. Дёмин — твой ведомый. Вторую пару возьмёшь из старого состава, третью — белобрысого с его ведомым.

Белобрысый стоял за плечом у Дёмина; после боя над переправой держался тише и больше не проверял глазами, слышат ли его старшие. Его ведомый, которому пробитое крыло залатали ещё восьмого, смотрел на схему и водил большим пальцем по шву перчатки.

— Почему я? — спросил я.

Гришин снял одну из гаек и переставил её на нарисованный кружок станции.

— Потому что за целью ты уже не ушёл и после твоих разборов люди хотя бы знают, куда смотреть. Остальное проверим сегодня; не понравится — завтра поведёт другой.

Вот и вся должность. Один вылет, шесть машин и право ошибиться ровно до взлёта.

Лунин ждал у крайнего Яка: за ночь он вместе с радистом переставил что-то в командирской машине, но чудес не обещал.

— Твой передатчик голос отдаёт, у Дёмина приёмник то берёт, то шипит; на остальных считай, что ничего нет. Если услышат — порадуетесь после посадки.

— Значит, работаем без голоса.

— Работайте с головой. Голос у вас и на земле есть.

Я вернулся к схеме, где Дёмин уже разделил лист на три части — по паре. Мы назначили каждому место до встречи, сигнал на атаку и действие на случай, если ведущая пара выйдет из боя: вторая принимала группу, третья не бросала станцию ради подранка. Если сигнал не увиден, каждый делал не то, что казалось выгоднее в эту секунду, а то, что было записано для его пары.

Белобрысый перечитал свою строку.

— А если немец сделает не так?

— Сделает, — ответил я. — Поэтому у тебя написана не его атака. У тебя написано, кого ты не оставляешь.

Дёмин провёл ногтем под этой фразой и засунул лист в планшет рядом с довоенной книгой по аэродинамике, у которой на морозе выгнуло переплёт, а страницы уже распухли от прежней сырости.

Возле полуторки остановилась штабная легковая машина. Из неё вышел Веселов.

Гришин поздоровался с ним иначе, чем летом:

— Товарищ лейтенант государственной безопасности.

Новое звание прозвучало негромко, но стоявшие рядом разом нашли занятие: кто подтянул ремень, кто проверил уже проверенную застёжку шлема. Веселов был всё тот же — светлые глаза, серая папка под локтем, тщательно вытертые сапоги, — только тесёмки на папке теперь были завязаны; летом он оставлял их свободными, будто разговор ещё не кончился.

— Не отвлекайтесь, — попросил он. — Я подожду.

Он не стал забирать меня в штаб: остался у схемы, слушал распределение пар и ни разу не вмешался, а когда остальные разошлись к машинам, вынул из папки тонкий лист.

— Аэроклуб ответил.

Ветер приподнял нижний край бумаги, и Веселов прижал его перчаткой.

— Барсуков Иван Матвеевич подтвердил, что учил вас и выпускал самостоятельно; что сказал после первого вылета, не помнит — пишет, учеников было много.

Лицо у имени так и не появилось, зато где-то существовал старик, для которого настоящий Андрей оказался одним из многих мальчишек на учебном поле.

— Значит, тот вопрос закрыт?

— Тот — да.

Веселов сложил ответ пополам по уже продавленному сгибу.

— А этот лист кто составлял?

Он указал на распределение пар.

— Я. Дёмин записывал.

— Дайте после вылета. Вместе с тем, что получилось.

— Особому отделу теперь нужны схемы боя?

— Мне нужно различать то, что человек решил до события, и то, что он объяснил после.

— Если капитан разрешит.

Гришин слышал и вернул гайку на край карты.

— После разбора получите копию, товарищ лейтенант государственной безопасности. До разбора это моя бумага.

Веселов убрал ответ аэроклуба в папку, не меняя выражения лица.

— Разумеется.

На стоянке механик провернул винт. Мотор кашлянул, выбросил из патрубков сизый клочок и взял ровнее. Разговор кончился не потому, что Веселов его закончил. Просто пришло время лететь.

Станцию нашли по двум белым нитям. Одна шла прямо — железная дорога. Вторая петляла между перелесками — шоссе. На запасном пути стоял состав, у складов копошились чёрные точки людей. С высоты они казались медленными. На земле, наверное, бежали.

Облачность опустилась ниже, но держала нижний край ровно. Между землёй и серым потолком оставался тесный этаж, где негде было спрятать большую группу. Немцев я увидел почти сразу: девять двухмоторных машин шли тройками, выше и сзади держались истребители. Шесть насчитал. Остальные могли сидеть над облаком.

Я качнул крыльями и дважды довернул нос к бомбовозам. Вторая пара пошла вниз. Третья осталась чуть выше и левее, как рисовали на земле. Дёмин прижался справа.

В наушниках трещало. Я назвал высоту, потом повторил. Ответа не получил. Дёмин был в двадцати метрах; повернул лицо, показал ладонь. Услышал или просто понял по движению — в воздухе разницы не было.

Истребители прикрытия разделились раньше, чем наши успели разогнаться. Одна пара пошла нам навстречу. Другая срезала угол к нижним. Ещё две машины остались наверху.

Так не охраняли бомбовозы наскоро собранные новички. Эти заранее знали, кому мешать и кого оставить на потом.

Первая пара ударила в лоб. Ведущий качнулся в прицеле — серый капот, кресты, светлая окружность у винта. Жёлтая.

Та же машина — вероятно. Доказательств на лобовой сходке не собирают.

Я дал короткую очередь. Трассы ушли выше фонаря. Немец ответил раньше, чем мы разошлись; по крылу застучало, но Як не повело. Мгновение — и серое брюхо с крестами проскочило над головой. Его ведомый прошёл за Дёминым.

Я не развернулся следом. Подал машину влево, наперерез паре, которая падала на наших нижних. Дёмин удержался рядом.