Приезжий был из армии, от военного совета. Немолодой, в белом полушубке, с усталым обветренным лицом человека, который за неделю объезжает шесть полков и в каждом говорит одно и то же. Он не говорил речей. Он развернул папку и стал читать.

Он читал: «Приказом войскам фронта, от имени Президиума Верховного Совета Союза ССР, за образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с германским фашизмом и проявленные при этом доблесть и мужество наградить орденом Красного Знамени…»

И — фамилию.

Дальше была секунда, в которую надо было выйти из строя. Я вышел.

Знак был тяжелее, чем я думал. Он лежал у приезжего на ладони — красное с золотом, и с изнанки торчал винт с гайкой, навёрнутой на два оборота. Приезжий положил его мне в руку вместе с бумажкой.

— Носить будете после. Не студитесь тут.

И кашлянул в рукавицу, отвернувшись.

— Служу Советскому Союзу, — сказал я.

И всё. Больше от меня ничего не требовалось, и это было милосердно устроено: устав не оставлял мне ни одного слова, которое я мог бы соврать. Я стал в строй.

Следом Гришин зачитал приказ по полку. Приказ был короткий и деловой: младшего лейтенанта Соколова А. Д. назначить командиром звена. Он прочёл это тем же голосом, каким читает разнарядку на горючее, и не прибавил ни слова от себя, и я был ему за это благодарен так, как редко бывал благодарен человеку.

— Разойдись.

Строй разошёлся за полторы минуты. Уже над полем шла ракета, и первая пара выруливала, и снег с плоскостей сдувало струёй, и в этом снегу пропало всё, что тут только что происходило.

Гришин задержал меня у крыльца КП.

— Ерохин, Клюев, Гуськов, — сказал он. — Твоё звено.

Ерохина я знал в воздухе. Две другие фамилии видел только в ноябрьских листах пополнения.

— Сегодня после ужина возьмёшь их лётные книжки. До первого общего вылета посмотришь каждого на посадке.

— Когда лететь?

— Когда будут машины и погода. Сейчас разберись, кого тебе дали.

Он ушёл к дежурному звену. Приказ уже сделал меня командиром, но Гришин оставил между приказом и первым вылетом работу, которую нельзя было выполнить строем.

Веселов стоял в стороне, у самого края, где кончалась утоптанная площадка и начинался сугроб.

Он не подошёл ни во время, ни после. Он стоял в расстёгнутой шинели, без рукавиц, — единственный на всём поле, кто не мёрз. Когда приезжий читал указ, Веселов беззвучно повторил про себя фамилию. До «разойдись» он не достоял.

Вечером я вкрутил орден в гимнастёрку.

Это оказалось делом неожиданно долгим и неловким. Дырки в сукне не было, её надо было проткнуть — я взял у Лунина шило и проколол, и продел винт, и стал наживлять гайку с изнанки, а гайка была маленькая, пальцы после мороза не гнулись, и она дважды падала мне за пазуху, и я дважды выуживал её из-под ремня. Лунин смотрел на эту возню и не помогал. Наконец я затянул. Изнутри, под сукном, гайка легла на грудь холодным пятачком — маленький твёрдый предмет, о котором теперь надо было помнить, чтобы не сорвать в полёте.

Бумажка лежала на нарах.

Она была маленькая, с ладонь, серая, шершавая на ощупь. Временное удостоверение. Орденской книжки вместе со знаком не было. Вверху типографским шрифтом стояли общие слова, одинаковые для всех: для сапёра, для разведчика, для санинструктора. Ниже, от руки, вписали моё звание, фамилию и номер знака.

Я положил её на нары и рядом положил орден, отвинченный обратно, чтобы не спать на винте.

В папке у Веселова про меня было всё.

Веселов пришёл, когда я дописывал письмо.

Я услышал его на ступеньках — по походке, по тому, как он обмёл ноги, аккуратно, дважды. Он вошёл, снял шапку у порога, потому что был вежлив всегда, и постоял, привыкая к темноте после снега.

— Товарищ младший лейтенант.

Я поднялся.

— Поздравляю, — сказал он. — С орденом и с назначением.

Я ждал.

— Я рад, — сказал он. — Правда рад.

И я понял, что он не врёт.

Глаза у него между тем прошли по нарам — по бумажке, по отвинченному ордену, по планшету с торчащим из него углом клеёнчатой обложки — и вернулись ко мне. Он ничего не сказал про тетрадь.

Я ждал вопроса.

Вопроса не было.

Он постоял ещё немного, надел шапку и вышел. Дверь за ним стукнула, и на минуту в землянке стало слышно, как трещит коптилка.

Письмо я дописал в шесть строк.

Я написал матери, что жив, что здоров, что кормят хорошо, что наградили орденом Красного Знамени и назначили командиром звена, и чтоб она не тревожилась, и поклон всем нашим. Написал, что вернусь. Внизу вывел: «Твой Андрей».

Она прочтёт это и будет права.

Я сложил треугольник и отложил к утренней почте.

Вместе своё звено я увидел в тот же вечер: Ерохин и двое из ноябрьского пополнения — Мишка Клюев, который за ужином трижды спросил, скоро ли его пустят на боевой, и Гуськов, который за весь ужин не сказал ничего и доел раньше всех. У Клюева унты были по ноге. Гуськов ходил в чужих, на два размера, и подвязывал их бечёвкой. Ерохин узнал первым и пришёл сказать сам. Он стоял, переминался и очень старался сказать это по-уставному, а вышло у него так:

— Товарищ младший лейтенант, меня к вам. В звено. Мне старшина сказал.

— Знаю.

— Так я это… — он потоптался. — Я рад, товарищ младший лейтенант.

Он занял дёминскую койку. Книга уже неделю лежала в его вещмешке, а место справа от меня он занял ещё пятого декабря. Сегодня изменилось другое: рядом с нашими фамилиями в приказе появились Клюев и Гуськов, и отвечать за их первый общий вылет предстояло мне.

— Спать иди, — сказал я. — Завтра в шесть.

Он ушёл, а я сидел ещё долго.

Потом собрался и пошёл в штаб: тетрадь так и лежала у меня в планшете. Её велено было принести, а за весь день никто так и не попросил даже открыть.

Писарь ещё сидел. Он всегда сидел. Печка у него прогорела, и он теперь работал в шапке.

— Тетрадь, — сказал я и положил её на стол, на угол, между лампой и чернильницей. — Велено было с записями.

Он посмотрел на клеёнчатую обложку без всякого интереса, придвинул к себе, полистал, задержавшись на июльской схеме с семью точками, закрыл и подвинул обратно.

— Эту целиком не просили. Рабочие листы ещё на той неделе наверх затребовали.

Дырокол щёлкнул.

— Какие листы?

— Которые через штаб проходили. Порядок пары, разборы, зимние карточки. С подписями. Я копию снимал, в двух экземплярах, набело. Две ночи сидел, между прочим: у вас там четыре почерка, и каждый хуже другого.

В двух экземплярах, набело. В июле он уже переписывал два листа по приказу майора из штаба, который хотел раздать разборы по дивизии. Майор тогда говорил это при мне, вслух, и пакет увёз сам, в планшете, у меня на глазах. Теперь копировали не мою тетрадь, а бумаги, на которых рядом стояли подписи Дёмина, Лунина, Гришина и моя.

— Куда ушло? — спросил я.

— Так туда же, куда товарищ Веселов на той неделе своё носил, — он подшил лист и потянулся за следующим. — Я и опись делал общую. На оба пакета одну.

— Кто велел?

Писарь наконец перестал писать, и стало видно, что правая рука у него не разгибается до конца — так и осталась согнутой, крючком, вокруг ручки.

— Так мне велели, я и снял, — он пожал плечами. — Мне не докладывают, товарищ младший лейтенант.

— Не положено, — сказал старшина.

Он стоял в дверях землянки с ведомостью перед собой. Против нашей эскадрильи за тридцать первое стоял прочерк. По делу. Сто грамм у нас проводили лётчикам за боевую работу. Тридцать первого аэродром с утра залило таким молоком, что от землянки не различить капониров; ни один борт не поднялся. Стало быть, выдавать не за что.

— Так Новый год же, — подал голос от печки Клюев.

— Новый год, — согласился старшина, не отрывая глаз от ведомости, — а вылетов нет. Я по чему выдаю? Я по ведомости выдаю.