— Пробуем один вылет, — сказал он. — После посадки разберём по тем же двум столбцам. Если порядок держится — оставим. Если нет — выбросим, чья бы фамилия под ним ни стояла. Приказ мой. Схема ваша с Дёминым. Ответите каждый за своё.

Тревогу дали до рассвета, когда до завтрашней переправы оставалась ещё ночь.

Не по реке — по аэродрому. На западе возникли два мотора, и почти сразу над деревьями прошла пара «мессеров». Без бомб, низко, один за другим. Первый дал очередь по краю поля. Трассы прошили место, где при скученной стоянке стоял бы ряд машин, и ушли в траву.

Мы с Хромовым были дежурной парой. Лунин уже стоял у винта моей машины. Дежурные борта проверили с вечера, топливо отстояли, техники спали рядом и в темноте тянулись каждый к своему месту. Красная очередь работ не дала забыть дефект; машины подняли люди.

Ремни. Контакт. Винт дёрнулся, воздух ударил гарью. Я дал газ и повёл по чёрному полю, различая край только по двум прикрытым фонарям. И-16 прыгал на кочках; ручка била в ладонь. Отрыв увидел не глазами — колёса перестали отдавать землю в позвоночник.

Хромов поднялся следом и лёг справа ниже. Над лесом серела узкая полоса. На ней два Bf 109F были видны лучше нас: тонкие кресты, скорость, запас высоты. Догнать их на прямой мы не могли. Я потянулся было за ведущим, увидел, как стрелка скорости поползла вниз, и прекратил набор. Ещё вчера продолжил бы из злости. Сегодня задача была не в том, чтобы доказать «мессеру» храбрость.

Немцы развернулись на западе. Второй остался выше, первый снова пошёл к полю. Теперь я оказался между ним и стоянкой, ниже, без скорости для лобовой горки. Покачал крыльями Хромову и довернул не за целью, а поперёк её курса. Ведомый удержался справа. Два наших силуэта появились там, где минуту назад было пусто.

«Мессер» не стал менять высоту на одну очередь. Прошёл над нами с запасом, дал коротко издалека и ушёл вслед за вторым. Я не попал по нему. Он не попал по нам. Внизу под деревьями остались девять машин.

На посадке моя левая плоскость не играла. Латка Лунина держала.

У избы Дёмин встретил нас с тетрадью. Не спросил, почему немцы приходили. Сначала собрал то, что видели оба: два Bf 109F; один проход с огнём по краю поля; второй самолёт держался выше; при появлении нашей пары ведущий отказался от повторного захода; попаданий по стоянке нет.

— Цель налёта? — спросил писарь, ожидавший у двери.

Дёмин посмотрел поверх его плеча на светлеющее поле. Вдали он видел без всякого напряжения.

— Не установлена. Могли искать стоянку, могли проверять дежурство, могли просто отработать по замеченному полю. В открытый столбец — только проход и огонь. Остальное справа.

Он провёл красную черту.

Когда небо стало серым, Гришин собрал восемь назначенных лётчиков над картой. Девятая машина оставалась у деревьев в резерве. Никто не выглядел частью красивого строя: небритые лица, красные глаза, ремни поверх мятых комбинезонов. Хромов беззвучно складывал губы, но свист не получался после разбега по холодному воздуху.

Соловьёв, ведущий первой верхней пары, выслушал распределение и не стал делать вид, будто забыл южную переправу.

— Товарищ капитан, — сказал он, — это опять под слово Соколова? В тот раз тоже карта была и уверенность была.

Восемь человек не повернули головы ко мне, и от этого вопрос прозвучал тяжелее. Его ждали все.

— Нет, — ответил Гришин. — В тот раз он назвал место без наблюдения, а я поставил по его слову шесть машин. Здесь семь записанных случаев, две неопределённости оставлены неопределённостями, порядок расписан на случай ошибки. И утверждаю его я на один вылет. Разница понятна?

— Понятна.

— Соколов, ты гарантируешь, что немец пойдёт по тетради?

— Нет. Гарантирую только, что при потере связи моя пара вернётся к переправе и не полезет вверх одна. Остальное увидим после боя.

Соловьёв глянул на две черты над рекой, потом на пустую графу результата. Положил палец на отметку своей верхней пары.

Гришин назвал пары. Нижние — моя с Хромовым и дёминская. Верхние — Соловьёв со своим ведомым и ещё одна пара. Четыре ведущих получили границы, за которые запрещалось лезть в одиночку.

— Налёт ночью ничего не доказал, — сказал Гришин. — Кроме того, что поле нашли. Рассредоточение оставляем. Дежурство усиливаем. Завтра над переправой проверим другое. Нижние срывают бомбометание, верхние прикрывают нижних. Сбитые считать будем после того, как переправа останется цела и вы вернётесь.

Он повернулся ко мне.

— Первый нижний — ты, Соколов. Не командир эскадрильи и не пророк. Ведущий пары. Своё место знаешь?

— Знаю.

— Вот его и удержи.

Гришин подписал лист задачи и передал Дёмину. Тот вписал под схемой: «основание — семь наблюдений; проверка — один вылет». Пустое место под результат осталось белым.

Лётчики разошлись к машинам. Под деревьями Лунин уже снял чехол с моего И-16. На красной карточке у залатанной плоскости свежо темнело: «Проверено. 04.10. Лунин».

Красная карточка Лунина осталась на земле. В воздух Дёмин взял другой лист — тот, где под семью наблюдениями белела графа результата.

Тринадцатого июля, чуть после рассвета, мы подняли над переправой восемь И-16. Девятый самолёт не был ни неисправным, ни забытым: Гришин оставил его у поля, заправленным, с лётчиком у крыла. Резервом нельзя прикрыть мост, зато можно встретить того, кто придёт к пустому аэродрому, или заменить машину в следующем вылете. Девять исправных не превращались оттого в десять.

Нижняя группа шла двумя парами. Я с Хромовым — левее реки, Дёмин со своим ведомым — правее. Выше держались ещё две пары: Соловьёв и второй ведущий. До боя мы видели друг друга не всё время. Так и было записано: если верхние потеряют нижних, они возвращаются к переправе; если нижние потеряют верхних, не лезут вслед за истребителями. Не красота строя, а запреты, которые можно исполнить и без исправного эфира.

Переправа появилась под нами серой ниткой. На западном берегу к настилу тянулись подводы, орудия на конной тяге, пешие колонны. На восточном сапёры оттаскивали разбитую повозку; лошадь лежала в оглоблях, и люди огибали её, не останавливаясь. Издали движение казалось медленным. Я посмотрел на него через борт и сразу перестал думать, красиво ли мы построились.

Немцев заметил Соловьёв. Его пара качнула крыльями, потом легла на новый курс. Мы повторили.

Шесть He 111 шли двумя тройками, одна чуть выше другой. Над ними держались четыре «фридриха» — две пары, а не две точки из прежних наблюдений. Первый ответ в дёминской таблице получился ещё до стрельбы: немец не обязан приходить тем же числом.

Я поднял ладонь, хотя Хромов из своей кабины её не видел. Старый гражданский жест. Потом качнул машину — коротко влево, обратно. Он сохранил место справа и сзади.

Бомбардировщики уже легли на прямую к переправе. Им оставалось меньше минуты ровного хода. Дёмин пошёл первым: его пара пересекла курс правой тройки спереди-снизу, дала две короткие очереди и не задержалась под огнём стрелков. Головной «Хейнкель» не рассыпал строй и не шарахнулся. Он только отвернул на несколько градусов, чтобы вывести атакующих из-под брюха. Два других потянулись за ним. Этого малого угла хватило: вся правая тройка ушла с линии настила.

Левая продолжала прямо.

Мы вошли ей наперерез.

Я видел остеклённый нос головного, тёмную фигуру за пулемётом, вспышки у нижней установки. Стрелок начал раньше, чем я мог прицелиться. Трассы прошли под левой плоскостью. Я дал коротко не в брюхо, а по ведущей кромке, сместил огонь к мотогондоле и тут же отвернул. Хромов ударил следом. На капоте крайнего мелькнули светлые выбоины, из-под правого мотора потянуло дымом — жидко, без уверенности, что машина подбита.

Тройка не развалилась. Она сжалась, ведущий довернул, ведомые удержались. Бомбы отделились почти одновременно, но уже не над расчётной точкой. Чёрные капли ушли вниз. Две легли у западного подхода, подняв землю между повозками. Одна ударила в воду рядом с настилом. Ещё несколько разрывов я не увидел за дымом.