Гришин отдал всех троих мне: показать стоянку, границы поля, щели, куда бежать при тревоге. Двое молодых слушали плохо. Один всё косился на машины и наконец спросил, которая достанется ему, будто у нас под брезентом стоял ряд запасных. Дёмин спросил другое:

— Где у вас разбились при посадке?

Я показал дальнюю кромку, где трава ещё лежала примятая и темнела земля от слитого бензина. Потом яму за леском, куда уносили то, что уже не поднимется. Молодые перестали выбирать самолёты глазами.

— Поле с запада проседает, — объяснил я. — После дождя там мягко. На взлёте не тяните к середине, держите левее. Ночью заход только по команде; огни могут погасить раньше, чем вы вернётесь. Потерялись — курс на восток до рассвета, в темноте аэродром кругами не ищите.

Один из мальчишек открыл рот спросить зачем, но Дёмин опередил:

— Потому что тот, кто ищет поле низко и кругами, первым найдёт землю. Запиши курс.

Он не повысил голоса и не щегольнул инструкторством. Просто дождался, пока оба вынут карандаши. Тогда я понял, почему Гришин при слове «инструктор» впервые за день перестал хмуриться. Дёмин умел заставить человека услышать, не унизив его перед строем.

У машин он сперва подошёл не к кабине, а к Лунину. Представился, спросил, что на этой площадке нельзя трогать без техника, и выслушал весь ответ. Лунин ответил сухо, но до конца. Для нового лётчика это уже было похоже на пропуск.

К вечеру, на привале, я увидел, что ещё лежало в его планшете.

Он сидел в стороне, привалившись к колесу, и читал. При свете переноски, при последнем свете, — читал книгу. Толстую, зачитанную до мягкости, без половины обложки, распухшую от того, что её без конца открывали. Я подошёл ближе — и узнал не книгу, узнал породу: учебник. Поля были сплошь в карандаше — выкладки, стрелки, чьи-то поправки к печатному, мелким злым почерком человека, который спорит с автором. На развороте, куда падал свет переноски, шёл чертёж крыла в разрезе, обтянутый штрихами воздушного потока, и поверх типографских стрелок Дёмин пустил свои, карандашные, под другим углом — будто поправлял самому воздуху, как ему течь над крылом.

— Аэродинамика, — сказал он, услышав меня. — Не спится читать про то, как мы держимся в воздухе? Все считают, что держимся на моторе. А мы держимся на разнице давлений, которую никто не видит. — Он прищурился, приглашая к спору. — Садись. Ты сегодня поле объяснял не как молодой ведущий. Как инструктор.

Мне было интересно. В этом и была беда.

Сначала он спросил про ночь. Почему я ушёл со слишком высокого захода, хотя бензина оставалось мало; почему Хромова посадил первым; на что смотрел, когда потерял горизонт. Вопросы шли не для похвалы. Дёмин разбирал чужой полёт так же, как свою карандашную строку: где причина, где привычка, где везение.

— Указатель поворота, скорость, вариометр, высота, — перечислил я. — По одному не верить. Если тело говорит одно, а три прибора другое — тело подождёт. Высокий заход у земли не дожимать. Уйти и построить заново.

— «Тело подождёт», — повторил он и записал на свободном поле. — Хорошо сказано. На слепых полётах так и учат, только обычно длиннее и хуже.

— Значит, ничего нового.

— Нового мало бывает. Вовремя вспомненного ещё меньше.

Он перевернул страницу. Там шёл срыв потока — крыло перестаёт держать, когда угол становится велик. Дёмин ткнул карандашом в свою заметку:

— Вот тут у меня не сходится. Наш «ишак» в штопор валится, как топор, — мгновенно, без предупреждения. Пишут, дай ногу против да ручку от себя — и выйдет. А он не всегда выходит. Почему один и тот же самолёт с одним и тем же лётчиком то выходит из штопора, то нет?

— Здесь книга не врёт, — ответил я. — Но одной строки мало. Штопор бывает разный, нормальный и плоский ведут себя не одинаково. И машина после ремонта может быть уже не совсем той, на которой ты упражнение учил. Выход отрабатывают по инструкции именно этого типа, с запасом высоты и инструктором. В бою угадывать поздно.

Я договорил — и услышал себя. Со стороны.

Карандаш, который он всё вертел в пальцах, остановился. Дёмин смотрел уже не на книгу.

— Про плоский нам на инструкторских тоже давали, — проговорил он. — Не тайна. Только ты отвечаешь не как тот, кто запомнил правильный пункт. Ты сначала ставишь границу, где пункт перестаёт работать. Так отвечают после десятка учеников, которые каждый ошибся по-своему.

— Летаю. Разбирали в школе.

— В какой?

Я назвал школу Соколова. Название вышло легко — его я знал из бумаг. Дёмин кивка не дал. Перелистал назад, нашёл запись о ночном заходе.

— А слепых часов у вас сколько давали?

Этого я не знал. Можно было назвать число наугад, но рядом сидел человек, который сам выпускал курсантов и услышал бы неверную цифру быстрее Веселова.

— Мало, — ответил я. — Сегодня прибавилось.

Дёмин усмехаться не стал. Подчеркнул «уйти и построить заново» одной прямой чертой.

— Ладно. Число мне не нужно. Завтра этих двух погоняем по указателю на земле: я буду давать положение, они — говорить, чему верят и почему. Ты придёшь.

Это прозвучало не просьбой о признании и не ловушкой. Он брал полезное в работу — так же, как Лунин брал красную строку. Отказать значило бы сделать свой страх важнее двух мальчишек, которым завтра лететь.

— Приду.

Веселов складывал несообразности в папку. Дёмин превращал их в вопросы и тут же нёс другим. От первого можно было отмолчаться. Со вторым молчание означало оставить новичка без ответа.

— Тогда спи, лётчик. Завтра сначала земля, потом опять небо. — Дёмин сунул книгу в планшет, затянул клапан и поднялся. — А про штопор ещё договорим. Не потому, что ты тайну знаешь. Потому, что строка и правда короткая.

Он ушёл к своей машине, и книгу нёс с собой — в планшете, под мышкой, как носят не устав, а то, с чем не расстаются.

Утром он приведёт двоих. Я обещал прийти. Впервые человек, заметивший во мне лишнее, получил от меня не отговорку, а срок.

Дёмин привёл двоих до утреннего развода, как обещал. Не в кабину — к пустому ящику из-под патронов. На крышке он углём нарисовал приборную доску: круг высотомера, скорость, вариометр, указатель поворота с шариком. Криво, зато крупно. Один из молодых ещё зевал, прикрывая рот кулаком; второй держал карандаш так крепко, словно сейчас будут принимать экзамен и от ответа зависит машина.

— Горизонта не видишь. Стрелка поворота ушла влево, шарик вправо, вариометр показывает снижение. Твои действия? — Дёмин постучал карандашом по угольным кругам.

— Ручку на себя.

— И землю встретишь раньше, только носом. Почему?

Молодой покосился на меня. Я стоял сбоку и молчал. Обещал прийти — не обещал спасать от каждого вопроса.

— Потому что скорость не спросил, — наконец выговорил он.

— Уже лучше. Что ещё?

Тот перечислил приборы, сбился, начал заново. Дёмин не торопил. Когда ответ закончился, он провёл карандашом четыре короткие черты на краю ящика.

— Положение. Что показал каждый прибор. Что сделал. Что вышло. После упражнения ответишь по порядку, а не «меня повело». В воздухе от такого «повело» никто умнее не станет.

Он посмотрел на меня, оставляя место для поправки.

— И где перестал понимать машину. Не после посадки вообще — в какую минуту. До неё ещё можно исправить, после неё уже спасают руки и везение.

Дёмин пририсовал пятую черту.

— Слышали? Сначала граница ошибки. Потом всё остальное.

Дальше работали они. Дёмин задавал положение, молодые собирали его по угольным кругам, спорили, один раз оба вцепились в показание вариометра и забыли про скорость. Я вмешался всего дважды. Когда с дальнего края стоянки позвали готовить машины, Дёмин стёр ладонью половину доски.

— Ты пришёл. — Он смахнул уголь с ладони о траву, будто отмечал выполненный пункт.

— Обещал.

— Завтра опять придёшь. Эти двое ещё слишком любят один правильный прибор.