Он не спросил больше ни про школу, ни про мои слепые часы. Вопрос интересовал его, пока из ответа можно было сделать занятие. Вчера это прошло мимо меня.

Под вечер эскадрилья возвращалась с боевой работы — по одной машине, по паре, кто как сумел оторваться от свалки и дотянуть до дома. Машины заходили в длинных косых тенях, катились по полю, замирали. Каждый севший лётчик привозил несколько минут боя, доступных только ему: своё небо, минуту назад залитое трассами и чужими крыльями. Через час от него оставалось «сверху» да «штук десять».

Разбор полётов у нас был и до войны, и в первые дни. Теперь он рассыпался вместе с полком. Люди садились врозь, Гришина дёргали к штабу и машинам, половина виденного не доживала до общего разговора. Он встречал очередного лётчика одним словом: «Ну?» — и получал то, на что хватало сил. «Троих гоняли». «Одного зажёг, дымил, ушёл за лес». «Сколько всего?» — «Да кто ж их считал, товарищ капитан». «Откуда зашли?» — «Сверху». Всегда сверху.

Третий день над переправой повторялось похожее. Пара падала справа, из солнечного угла, била по замыкающему и уходила вверх, не вязнув в свалке. Позавчера крайний вернулся с пробоинами в хвосте. Вчера Хромову прошили обшивку за кабиной. Сегодня ещё один лётчик привёз в стабилизаторе две рваные дыры и клялся, что немец открылся ему только первой очередью. Три раза Гришин спрашивал, откуда били, и три раза слышал: «Да сверху». Ответы лежали рядом только у меня в памяти.

Утром Дёмин заставлял двух мальчишек называть положение, показания, действие и результат по порядку. Вечером взрослые боевые лётчики ссыпали свой бой в одно слово. Ответ лежал в утренних пяти чертах: не приносить Гришину готовый вывод и не требовать веры, а поставить вопросы так, чтобы общий рисунок собрали люди, каждый со своим куском.

Был и второй расчёт. Дёмин заметил во мне лишнее не по тайному знанию штопора — он знал его сам, — а по тому, как я ставил границу правилу. Прятать следовало не факты, а авторство вывода. Если вывод рождался из десятка честных ответов, он принадлежал уже не одному подозрительному лейтенанту. С этой мыслью я пошёл к Гришину.

— Разбор после каждого вылета у нас и так положен, — сказал я. — Только сейчас он кончается на «сверху» и «штук десять». Нужна одна тетрадь, день за днём. С каждого — время, место, тип и число машин, откуда зашли, как ударили, куда ушли. Коротко. Потом стыковать ответы не только за сегодня, но и за вчера.

Гришин слушал, постукивая согнутым пальцем — не по карте на этот раз, а по голым доскам стола, будто проверял, не гнилые ли.

— Лётчики взвоют, — сказал он наконец. — Человек отлетал, чуть живой сел, а ты его вместо койки — на допрос. Свои же на тебя и взвоют.

— Взвоют, — согласился я. — Дайте три дня. Как с красной очередью.

— Не прикрывайся красной очередью. Она поймала один фильтр. Один. А чистый вылет двух машин ещё ничего не доказывает.

— Поэтому и прошу три дня, а не приказ по полку. Не найдём пользы — порвёте тетрадь.

Гришин помолчал, глядя в стену, где висела карта с загнутым от сырости углом, потёртая на сгибах до дыр. Одна незакрытая клетка уже сумела задержать самолёт, хотя вокруг спешили; этого хватало не для веры, а для пробы.

— А записывать кто? Писарь у меня один на всё, да и тот пишет как курица.

— Дёмин, если согласится. Он инструктор: умеет вытянуть точный ответ и не сделать из человека дурака. Пишет разборчиво.

Ещё вчера я назвал бы его затем, чтобы занять цепкую голову безопасным делом. После утреннего занятия такая хитрость выглядела мелко. Дёмин годился потому, что не собирал странности ради странностей: находил в них то, чему можно научить.

— Ладно, — сказал Гришин. — Попробуем. Не пойдёт — брошу, и чтоб больше я про это не слышал. — Он поднялся, давая понять, что решено, но у самого выхода задержался. — Только гляди, Соколов. Красная очередь была внутри старого регламента: техника, Лунин, моё хозяйство. А это уже разговор про то, как воевать. По строевой части. Такое замечают выше.

— Пусть замечают.

Дёмина мы нашли у машин. Он выслушал, пролистал свободные страницы планшета и спросил:

— Вы будете разбирать или допрашивать?

— Разбирать.

— Тогда первый круг вопросов ведёшь ты. На тебя сердиться уже привыкли. Я записываю и переспрашиваю там, где два ответа не сходятся.

— Идёт.

— И никакого «все видели». Кто видел — тот и говорит. Остальные молчат.

Гришин кашлянул в кулак, пряча усмешку.

— Вот потому, Дёмин, тебя и позвали.

Первый разбор по-новому вышел коряво и зло. От машин тянуло горячим маслом; остывающие цилиндры щёлкали за спинами, отсчитывая время до койки.

Лётчики стояли неровным полукругом, невыспавшиеся, и на каждый мой вопрос отвечали так, будто я клещами тянул им зуб. «Сколько было?» — «Ну, шесть». — «Точно шесть или „ну, шесть“?» — «Да не считал я их поголовно, товарищ младший лейтенант, мне там не до переписи!» Кругом посмеивались, кто-то в голос.

— На кой это, товарищ младший лейтенант? — не выдержал один, из старших по возрасту, с прокуренным сиплым голосом. — Летали без писанины и дальше полетаем. Немца бумагой не собьёшь.

— Бумагой — нет, — сказал я. — А тем, что на ней записано, — может, и собьёшь. Дальше. С кем шёл в паре, с какой высоты бил?

Он сплюнул себе под ноги, но ответил — деваться было некуда, все стояли и слушали. Я не спорил и не давил. Шёл по тем же вопросам с каждого по очереди: сперва про сегодняшний бой, потом, пока не стёрлось, про вчерашний и позавчерашний. Дёмин пристроился на ящике с планшетом на коленях и писал быстро, разборчиво. Когда человек начинал пересказывать чужое, карандаш останавливался.

— Это сам видел?

— Слышал после посадки.

— Тогда не в эту графу.

На третьем человеке две версии столкнулись.

Один доложил, что зажёг «мессера»: тот задымил и упал за холмами. Обычное дело, никто и бровью не повёл — записали. Но следующий лётчик, дравшийся в том же углу неба, на тот же самый вопрос ответил иначе. Никто там за холмы не падал. Был один подбитый, тянул на запад, дымил слабо и садиться не собирался — этого он вёл глазами сам, до самой границы видимости, и машина ушла своим ходом.

Два доклада об одном немце легли в тетради рядом. И не сошлись.

Стало очень тихо. Первый лётчик побагровел, набычился.

— Ты на что намекаешь? — начал он, не то Дёмину, не то мне.

— Никто ни на что. — Я повернул тетрадь к нему. — Пишем как есть. Один подбит, уход на запад, не подтверждён.

Я не стал добивать покрасневшего. Незачем. Командование ещё могло проверить землю и донесения постов, но в нашей тетради падения никто не видел. Дёмин перечеркнул «сбит» и написал: «подбит, ушёл на запад». Лётчик проследил за карандашом и больше за весь разбор на меня не посмотрел. Одного недоброжелателя я себе тем вечером приобрёл точно.

Под конец карандаш Дёмина задержался над тремя соседними строками.

— Слушайте. А ведь приём повторяется.

— Кто?

— Да этот приём. Вот. — Он развернул планшет, будто мы могли через всю стоянку разглядеть его строчки. — Три боя, три дня, разные наши люди. Пара приходит от солнца, одна машина бьёт по замыкающему и сразу вверх, вторая висит выше, страхует, в свалку не лезет. Не двое дерутся. Двое работают. По часам. Может, одна группа. Может, одинаковая школа. Но приём один.

— Так это они мне хвост располосовали, — сказал лётчик со свежими дырами в стабилизаторе. — Я ведущего увидел, а второй всё время был выше. Думал, ещё один к свалке идёт.

Никто не посмеивался больше. Полукруг стоял и смотрел на дёминский планшет так, будто на нём проступило лицо.

Я знал такой рисунок ещё по переправе и держал его в уме отдельно от прочих. Тетрадь не могла сказать, один это мастер или несколько одинаково обученных пар. Она показывала только повторяемый приём. Этого хватало, чтобы готовить встречу; не хватало, чтобы придумать противнику лицо.