— Значит, часть собственной биографии вы не помните, зато за месяц войны научились строить службу так, как люди учатся годами.

— Я умею летать. Остальное проверяли те, кто умеет своё.

— И снова фамилии вокруг вас.

— Других доказательств у меня нет.

Веселов закрыл папку. Тесёмки не завязал.

— У меня тоже пока нет, — сказал он.

Он придвинул исписанный лист к себе. Подписи не потребовал. Значит, это и вправду была беседа, а не протокол. Но строка «Барсуков Иван Матвеевич» уже лежала на бумаге, и где-нибудь в тылу существовал человек, которому однажды могли задать те же вопросы.

— Можете идти, товарищ младший лейтенант.

Я встал. Табурет качнулся, но не упал.

У двери Веселов окликнул:

— Соколов.

Я обернулся.

— У меня хорошая память. Но на неё я не полагаюсь. Бумага терпеливая. Ей торопиться некуда.

Он постучал ногтем по закрытой папке.

— Аэроклуб ответит. Не сейчас — потом.

На улице било солнце. После полутёмной комнаты я не сразу разглядел стоянку. Моторы гудели на пробе, у кухни смеялись, оружейник всё ещё набивал ленту. Те, кто видел, как меня уводили, увидели и возвращение. Никто не спросил, о чём говорили.

Лунин дождался, пока я подойду, и протянул ключ.

— Тяга готова. Проверь.

Я поставил ключ на гайку. Нажал сильнее, чем требовалось. Губки сорвались, ладонь ударилась о кромку капота, металл звякнул о настил.

Лунин поднял ключ раньше меня.

Посмотрел на свежую ссадину. Потом на избу за штабной палаткой.

— Я проверю, — сказал он и больше ключа не отдал.

За август мы научились считать полк не по людям, а по пустым местам.

На первой площадке после Смоленска самолёты ещё стояли в два ряда. На второй между ними появились широкие разрывы. На третьей Лунин велел натянуть ветошь на колья, чтобы с воздуха пустота не складывалась в слишком честную картину. К концу месяца ветошь уже не помогала: от полка осталось меньше трети, и любую стоянку можно было обойти за несколько минут.

За полтора месяца мы сменили пять полей. Не перебазировались — отступали скачками: вечером грузили ящики, ночью тащились по разбитой дороге, на рассвете искали ровную полосу и лес, куда можно растолкать машины. Одни И-16 бросали после вынужденных посадок. Другие разбирали на узлы, чтобы ещё неделю тянули третьи. С прибывавшего пополнения быстро сходил новый блеск сапог; фамилии, едва попав в приказ, переходили в список потерь.

Соловьёв погиб, прикрывая повреждённого ведомого. Хромов дотянул горящую машину до поля и умер в санчасти. Их не заменили — вместо них прислали двух мальчишек из ускоренного выпуска, и Гришин не поставил их в одну пару. Одного водил сам, второго отдал Дёмину. Мы учили их смотреть назад, держаться за ведущего и не путать храбрость с одиночеством. На прочее времени не было.

Моя машина держалась. Перкаль на левой плоскости темнела заплатами, из стыков капота после вылета ползло масло, мотор брал его больше прежнего. Лунин слушал его перед каждым запуском и всё реже говорил: «Порядок». Теперь говорил: «На этот вылет хватит».

Утром двадцать девятого августа он нашёл меня у штабной палатки. Под мышкой нёс формуляр машины, пальцем придерживал заложенную страницу.

Лунин ткнул пальцем в заложенную страницу.

— Ещё два часа бережного режима. Может, три. Потом осмотр, и не наскоро. Если сегодня без нужды погоняете — завтра в дежурство не дам.

— Услышал.

— Вы слышите исправно. Исполняете хуже.

Он ушёл к стоянкам, не дожидаясь ответа. Раньше я бы усмехнулся. Теперь посмотрел ему вслед и запомнил число: два часа. У полка почти не осталось вещей, которые можно было тратить, не выбирая, от чего отказаться завтра.

В тот же день из штаба принесли сводку. Ничего особенного в ней не было: давление у Ельни, артиллерийская работа, перемещения на дорогах, немецкие разведчики над передним краем. На карте синие и красные черточки толкались вокруг выступа, как толкались уже не первую неделю.

Но на полях стояла дата — двадцать девятое августа.

Я знал, что будет завтра.

Не здесь, не над нашим полем — крупнее. Тридцатого августа начнётся Ельнинская наступательная операция. Через неделю наши войска войдут в Ельню. В той жизни это помещалось в несколько строк: первое успешное наступление Красной армии в войне, освобождённый город, будущая гвардия. Там не было ни этой палатки, ни наших шести исправных машин, ни утреннего часа, когда немец поднимет разведчиков и истребители.

На столе у Гришина лежал журнал постов воздушного наблюдения за десять дней. Дёмин свёл отметки карандашом: шесть раз немец появлялся между без четверти семь и четвертью восьмого, четырежды — с запада. Рисунок был неровный, но видимый. Если назавтра наши действительно двинутся под Ельней, немец должен был искать движение на дорогах и подходы к выступу. Для этого ему понадобится утренняя разведка, а разведку могли прикрыть истребители.

Большое знание и маленький журнал легли рядом. Я сам придвинул одно к другому.

Я положил ладонь на журнал.

— Завтра к семи будет работа. Поднять четвёрку заранее. Набрать высоту западнее поля и встретить их до переднего края.

Гришин не ответил сразу. Провёл ногтем по шести отметкам, потом посмотрел на Дёмина.

— Что у тебя?

Дёмин качнул карандашом.

— Вероятность выше обычной. Но четыре случая с запада из десяти дней — не направление удара. А шесть утренних выходов — не расписание.

Он подчеркнул в своей тетради слово «вероятность». С июля у него на любую нашу уверенность находился карандаш.

— Утром у них будет причина поднять всё, что есть на этом участке, — сказал я.

— Какая причина? — спросил Гришин.

Я показал на карту.

— Наши готовят нажим под Ельней. Артиллерия работает третьи сутки, подвоз ночью усилился. Немец это видит. Утро начнёт с разведки.

Всё сказанное было правдой. Не хватало одного: ни сводка, ни карта не говорили, что нажим начнётся именно завтра. Эту дату принёс я.

Гришин дважды стукнул согнутым пальцем по краю стола.

— Под Днепром ты уже складывал большую стрелу с маленькой дорогой.

— Помню.

— Я тоже. Потому сделаем не так, как ты предлагаешь. Подниму четвёрку на один круг. Сорок пять минут от взлёта, ни минутой больше. Пару оставлю в готовности на земле. Если придут позже, встретим парой. Если не придут — спишу горючее на свою ответственность, а ты объяснишь Лунину, зачем съел моторы.

Дёмин закрыл тетрадь.

— В журнале записать основание? — спросил он.

— Записать: усиление работы противника вероятно по обстановке у Ельни. Без часа и без обещаний.

Гришин отложил карандаш и повернулся ко мне.

— В воздухе поведёшь ты. Будешь держаться моего времени, а не своего предчувствия.

— Есть.

Так командир оставил от моей уверенности только то, что можно было проверить и ограничить. Я должен был бы обрадоваться. Вместо этого мне стало досадно, будто у меня отняли право на собственную память.

Вот это и было хуже всего.

Мы поднялись в шесть сорок две.

Четыре И-16 оторвались один за другим, прошли над лесом и легли на запад. Я вёл верхнюю пару, Дёмин держался справа и сзади. Ниже шла вторая пара — старший лейтенант и один из новых. Солнце било нам в спину; на западе висела тонкая дымка.

К семи набрали две с половиной тысячи. Я вывел четвёрку в широкий круг так, чтобы видеть дорогу, тёмную ленту леса и серый прямоугольник поля между деревьями. Наши машины с земли не различались. Только полоса выдавала аэродром — слишком ровная для этого изрытого колеями края.

Семь ноль пять. Пусто.

Ниже, далеко к югу, вспухали редкие разрывы. Земля там шевелилась своей войной, которую с высоты было почти не слышно. На западе небо оставалось чистым.

Семь десять.

Я дал круг шире. В дымке мерещились точки, но каждая рассыпалась: соринка на козырьке, птица внизу, тёмная верхушка облака. Дёмин держал место точно. Нижняя пара чуть растянулась, старший лейтенант подтянул ведомого качком крыла.