Семь пятнадцать.

По журналу немец уже опаздывал. Я говорил себе, что пять минут ничего не значат. Потом — что десять ничего не значат. Потом перестал называть минуты.

Мотор тянул ровно, но стрелка температуры масла ползла к верхней части шкалы. Я убрал немного обороты. На этом режиме можно было ходить ещё долго. Нельзя было только забывать, что внизу Лунин отсчитал для мотора два часа и каждый из них уже кому-то обещан.

Дёмин показал ладонью на запад: ничего. Потом ткнул пальцем вниз, в сторону поля. Время.

Я сверился с часами. Сорок минут от взлёта.

Можно было сделать ещё один круг. Пять минут укладывались в приказ. Я повёл четвёрку к западной кромке. Небо отодвигалось перед винтом чистое, равнодушное, без единого креста.

На последней минуте я всё ещё ждал, что они появятся. Тогда можно было бы вернуться правым: не провидцем, нет — лётчиком, который правильно сложил признаки. Гришин записал бы вылет не впустую. Дёмин убрал бы свою черту под словом «вероятность». Лунин поворчал бы и промолчал, потому моторесурс ушёл на дело.

Никто не появился.

Я качнул крыльями и лёг на обратный курс.

Сели в семь тридцать четыре. Касание, короткий пробег по сырой траве, разворот к лесу. На стоянках уже ждали заправщики и механики. Пара, оставленная Гришиным, стояла в готовности под деревьями: лётчики сидели рядом, не в кабинах, чтобы не вымотаться раньше сигнала. Поле не было голым. Командир не позволил моей ошибке повторить июль.

Я выключил мотор. В наступившей тишине ещё несколько секунд звенело в ушах.

Лунин взобрался на плоскость и сунул голову к приборной доске.

— Сколько?

— Пятьдесят две минуты от запуска до остановки.

Он записал число в формуляр. Не ругнулся. От этого было хуже.

К девяти пришло донесение: крупные группы немецких самолётов отмечены южнее, над дорогами к выступу. К нашему сектору не вышел даже разведчик. А ещё через час телефон подтвердил: под Ельней наши войска перешли в наступление.

Дата была верной.

Наше небо — нет.

Цена выяснилась после обеда.

У машины из нижней пары мотор после посадки стал брать масло ещё сильнее. Механики сняли капот, проверили всё, что могли в поле, и Лунин запретил новый запуск до нормального осмотра. Самолёт отбуксировали глубже под деревья и поставили на колодки. Утром исправных было шесть. К вечеру осталось пять.

— От нашего вылета? — спросил я.

Лунин вытер пальцы о ветошь. Руки у него давно зажили после июльского огня, но на костяшках осталась новая розовая кожа.

— От войны, — сказал он. — Вылет ваш только выбрал, на каком часу это случится. Дал бы ему постоять — может, хватило бы на настоящий вызов. А может, всё равно потёк бы на первом круге. Врать не стану.

— В формуляр что запишешь?

— Что есть. Расход масла вырос после полёта, машина до осмотра небоеготова. Про ваши предчувствия графы нет.

Он нагнулся к подмоторной раме. Разговор для него кончился.

Я пошёл к штабной палатке. На столе всё ещё лежала карта. За день на ней прибавились новые карандашные стрелки, у телефона — три полоски донесений. Большой ход войны совпал с тем, что я помнил: тридцатого августа наши ударили под Ельней. На маленькой клетчатой бумаге рядом стояло другое: четыре машины пробыли в воздухе пятьдесят две минуты; противник над участком не обнаружен; одна машина после вылета небоеготова.

Я открыл рабочую тетрадь на августовской странице и провёл две строки.

«30.08. Наступление под Ельней».

«30.08. Утренняя работа противника на нашем участке».

Первая строка сбылась. Вторую я перечеркнул. Потом подписал у первой: «знал срок». У второй: «вывел из журнала». Посмотрел и добавил: «выдал за знание».

В третий раз за лето я вынес на общий стол то, чего здесь знать не мог. Будущее дало мне заголовок сводки. Час, направление и наше место в ней я дописал сам — и едва не заставил полк платить за дописанное как за факт.

В июне крупного знания хватило: война началась, немец вернётся добивать аэродромы. В июле оно показало движение к Смоленску, а я сам выбрал не ту переправу. Теперь даже верная дата под Ельней не сказала, что будет над нашим полем в семь утра. Чем дальше мы отходили от двадцать второго июня, тем больше между строками учебника появлялось дорог, звеньев, случайных приказов и живых людей. Их в моей памяти не было. После наших же решений некоторые из них уже и не могли лечь точно так, как легли когда-то.

— Вы не угадали только небо.

Дёмин стоял у входа. Не щурился — смотрел прямо. Карандаша в руках не было; тетрадь он держал под мышкой.

— Что?

— День вы знали, — сказал он. — Вчера, до сводки. Что наши пойдут под Ельней именно сегодня. А самолёты в семь вывели из журнала и ошиблись. Я весь день пытаюсь понять, как это у вас соединяется.

— По карте было видно, что готовится нажим.

— Что готовится — видно. Что тридцатого — нет.

Он подошёл к столу, прочёл мои две строки. На словах «выдал за знание» задержался.

— Вы не предсказываете, — сказал он. — Вы будто вспоминаете. Большое помните, а между большим дыры. И в дыры вставляете то, что лежит рядом.

Рука сама нашла мозоль на левой ладони. За два месяца она стала тоньше, края стёрлись о ручку управления. Чужая метка уже не спасала: Дёмин спрашивал не о том, кто я. Он спрашивал, на каком основании идёт за мной в воздух.

— В приказах моих догадок больше не будет, — сказал я. — Факт отдельно. Вывод отдельно. Если источник назвать не могу, это не основание для вылета.

— Это ответ ведущего. Я спросил другое.

— Другого не дам.

Дёмин взял со стола карандаш, поставил под моей записью дату и расписался. Потом рядом написал: «Проверил последствия. Основание прогноза не установлено».

— Я не Веселов, Андрей, — сказал он. — Мне бумага на вас не нужна. Мне нужно знать, за чем я иду. Если за наблюдением — пойду. Если за тем, чего вы объяснить не можете, — сначала скажите, что объяснить не можете. Решать тогда будет Гришин.

Он вернул карандаш на стол.

— И не говорите больше, что просто смотрите и запоминаете. Это неправда. Вы смотрите хорошо. Но помните вы что-то другое.

Дёмин вышел, оставив под моими строками свою подпись и фразу про неустановленное основание.

Вечером Гришин прочёл запись. Долго смотрел на подпись Дёмина, потом на перечёркнутую строку.

— Правильная бумага, — сказал он. — Дорогая только.

— Машиной.

— Часом машины. Не хороните её раньше техника. — Он закрыл тетрадь. — И не хороните память. Ей просто не место в графе «наблюдение».

Через два дня полк вывели из боёв. Гришин собрал уцелевших возле штабной палатки, где знакомые лица стояли с такими промежутками, будто строй заранее оставил места погибшим; людей оказалось больше, чем исправных машин, но всё равно мало. Капитан развернул приказ.

— Полк отводится в тыл на переформирование. Личный состав — в распоряжение запасного авиаполка. Уцелевшую материальную часть сдать по акту. Дальнейшее — переучивание на новую материальную часть.

Кто-то сзади шумно выдохнул, и Гришин поднял глаза.

— Отставить похороны. Номер у полка остаётся. Знамя остаётся. Мы остаёмся, кто дошёл. Но прежней эскадрильи больше не будет. Пополнят людьми, дадут машины — собирать придётся заново.

Сказав это, он свернул приказ вчетверо.

— Завтра приёмка. Послезавтра отправка. До сдачи за машины отвечаем как за боевые.

Последняя фраза была для Лунина; старшина принял её молча.

Облегчение пришло раньше стыда: несколько недель можно будет не считать, кому сегодня выпадет запад, кому верх, чью койку освободят к ночи. Потом всё-таки пришёл стыд — за то, что мы уходили, а кто-то оставался под Ельней доводить наступление до тех строк, которые я знал заранее; я не стал спорить ни с первым чувством, ни со вторым, потому что оба были честными.

К вечеру на стоянках начали готовить машины к сдаче: их больше не прятали, а выкатывали к краю леса, ставили по одной, сверяли номера моторов и планеров с формулярами. Приёмщикам предстояло решить, какую перегнать, какую отправить в ремонт, какую разобрать на узлы; мы не решали больше ничего.