Зарина.

Я не знал ее нового имени. Я не знал, кем она работает, где живет и почему оказалась в моем холле с дурацкой папкой в руках. Но я знал другое. Запах. Когда она упала на колени и начала собирать бумаги, я вдохнул — и легкие обожгло. Миндаль и медь. Тот самый запах, который не менялся от тела к телу, от века к веку, от континента к континенту. Так пахла Зарина в кузне, когда окалина летела ей на руки. Так пахла китаянка, выпившая яд. Так пахла венецианка, шагнувшая с моста. Запах, который я искал в каждой женщине последнюю тысячу лет и не находил нигде.

И еще — тишина. Мой дар видеть ауры отключился в ту же секунду, как она подняла голову и посмотрела на меня. Я не видел ее эмоций. Не видел цвета ее страха, любопытства или раздражения. Передо мной был чистый лист. Так бывало только с ней. Только Зарина была для меня непрозрачной, нечитаемой, закрытой — единственный человек в мире, чью душу я не мог препарировать взглядом.

Я стоял посреди холла и смотрел, как она убегает. Мешковатый свитер болтался на худом теле. Волосы выбивались из хвоста. Старые кеды скользили по мрамору. Она выглядела измученной, загнанной, полуголодной — и все равно была прекрасна. Потому что это была она. Моя Зарина. В седьмой раз. Снова живая. Снова рядом. Снова не помнящая меня.

Михаэль положил руку мне на плечо. Я не заметил, когда он подошел.

— Саша, — сказал он тихо. — Ты в порядке?

Я перевел на него взгляд. Горбун смотрел встревоженно, даже испуганно. Я понимал почему. Последний раз он видел такое выражение на моем лице в 1944-м, когда я нашел Зарину в теле медсестры полевого госпиталя, а через неделю она погибла под бомбежкой, так и не вспомнив меня.

— Это она, — сказал я. Голос прозвучал хрипло и чуждо, будто я разучился говорить.

— Ты уверен?

— Да. Я почувствовал.

Михаэль помолчал. Потом протянул мне подобранный с пола листок, который она не заметила, когда убегал. Я взял его машинально и сунул в карман, не глядя.

— Иди в кабинет, — распорядился горбун. — Я отменю все на сегодня. И найду информацию о ней.

Я кивнул и пошел к лифту. Ноги двигались сами, тело функционировало на автопилоте. Внутри же все горело и рушилось одновременно. Тысяча лет. Я жду ее тысячу лет. И вот она снова здесь — в старых джинсах. Все повторялось.

Теперь я сидел в кабинете и смотрел на листок, который подобрал Михаэль. Перевод манускрипта. Ее почерк — наклон влево, петля у буквы «е» похожа на перевернутую «з». Зарина всегда так писала. Внизу подпись: «Олеся Ветрова». И символ — змея, кусающая свой хвост. Уроборос. Вот откуда мне были знакомы эти символы. Просто я не видел их почти тысячу лет.

Дверь открылась. Михаэль вошел с папкой в руках и сел напротив, не спрашивая разрешения.

— Ветрова Олеся, — начал он без предисловий. — Тридцать лет. Лаборант в городском университете, химический факультет. Двое детей, близнецы, четырнадцать лет. Муж ушел месяц назад, оставил ее с кредитом в два миллиона.

Я молчал. Михаэль продолжил:

— Прописка в старом районе, квартира в хрущевке. Зарплата — тридцать тысяч. Кредит платить нечем, банк пока дал отсрочку. Судя по фотографиям в личном деле, за последнее время похудела килограмм на десять-пятнадцать.

— Хватит, — сказал я.

Михаэль замолчал. Я смотрел в окно. Облака ползли низко, обещая дождь. Где-то там, в старом районе, в хрущевке, сидела моя жена.

— Что ты будешь делать? — спросил Михаэль.

Я потер переносицу. Хороший вопрос. В прошлых жизнях я действовал напролом. Являлся к ней, осыпал дарами, требовал внимания, пытался разбудить память силой. Один раз даже похитил — в Венеции, в 1743-м. Она выбросилась из окна через три дня. С тех пор я стал осторожнее, но все равно давил. Потому что не умел иначе. Потому что каждая секунда без нее была пыткой.

— Ничего, — ответил я.

Михаэль приподнял бровь.

— Я серьезно. Ничего не буду делать.

— Ты врешь.

Я перевел взгляд на него. Горбун смотрел спокойно и цепко. За шестьсот лет он научился читать меня лучше, чем я сам.

— Ты уже открыл ее досье, — сказал он. — Ты уже знаешь, где она живет. Ты уже придумал, как подобраться к ней через университет. Я прав?

Я не ответил. Михаэль вздохнул и покачал головой.

— Саша, в прошлый раз ты обещал себе, что не будешь вмешиваться. В позапрошлый раз тоже. И каждый раз ты срываешься, потому что не можешь смотреть, как она страдает.

— Она голодает, — сказал я тихо. — Ее дети голодают. У нее кредит, который ей нечем платить. Я не могу просто сидеть и смотреть.

— Можешь. Ты бессмертный. Ты умеешь ждать.

— Я устал ждать.

Мы замолчали. За окном начался дождь — мелкий, октябрьский, колючий. Капли застучали по стеклу, оставляя мокрые дорожки. Я смотрел на них и думал о том, что где-то там Леся Ветрова, лаборант, мать двоих детей, возможно, тоже смотрит в окно. И даже не подозревает, что я существую. Что я ждал ее тысячу лет. Что я все еще надеюсь найти способ быть рядом, даже если поклялся себе не вмешиваться.

Я знал, что Михаэль прав. Я срывался каждый раз. Я давил, пугал, требовал. И каждый раз получал ненависть. Но сейчас что-то изменилось. Я впервые увидел ее не как Зарину, которую нужно вернуть, а как живую женщину в беде. Уставшую, загнанную, но не сломленную.

— Я не буду давить, — сказал я наконец. — Обещаю. Просто помогу. Через университет. Через фонд. Она даже не узнает.

Михаэль хмыкнул.

— Она узнает. Ты не умеешь быть незаметным. Особенно когда дело касается нее.

— Значит, научусь.

Я встал и подошел к окну. Дождь усиливался, заливая стекло потоками воды. Где-то внизу, под этим дождем, жила моя жена. И я должен был найти способ вернуть ее, не разрушив все снова.

— Михаэль, — позвал я, не оборачиваясь.

— Да?

— Найди мне повод заехать в университет. Завтра.

Горбун вздохнул.

— Какой именно повод?

— Любой. Поблагодарить переводчика за работу. Предложить сотрудничество. Что угодно.

— Ты обещал не вмешиваться.

— Я соврал.

За спиной послышался невеселый смешок. Потом шаги. Потом звук закрывающейся двери. Я остался один. Дождь продолжал стучать в окно, а я стоял и смотрел на город, который только что стал для меня целым миром. Потому что в нем была она.

Глава 5

В торговом центре пахло попкорном, резиной от новых кроссовок и чьими-то духами — приторными, с нотой карамели, от которых у меня сразу засвербило в носу. Я терпела. Артему нужны кроссовки, потому что старые порвались по шву, и теперь при каждом шаге из дырки выглядывал носок. Учитель физкультуры уже сделал замечание. Артем после этого швырнул кроссовки в мусорное ведро, а я достала их обратно и сказала, что купим новые, как только будут деньги.

Деньги появились. Пять тысяч — премия за перевод манускрипта, которую Паулина Сергеевна выбила для меня вне очереди. Я собиралась потратить их на продукты, но кроссовки оказались важнее.

— Мам, ну эти же уродские, — Артем скривился и отодвинул скидочную пару, которую я ему протянула. — Я в таких в школу не пойду.

— Это обычные кроссовки. Черные, без рисунка. Что с ними не так?

— У них подошва белая. Белая подошва — это прошлый век.

Я сжала зубы и мысленно досчитала до десяти. Потом до двадцати. Саша стоял рядом и молчал, переводя взгляд с меня на брата. По его лицу я видела, что он тоже считает кроссовки уродскими, но не говорит этого, потому что жалеет меня. От этой жалости мне становилось только хуже.

— У нас три тысячи, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Если ты найдешь в этой ценовой категории что-то получше, я куплю. Нам еще продукты купить надо.

Артем обвел взглядом полки. Ценники на нормальные модели начинались от пяти тысяч. Он это видел. Я видела, что он это видел.

— Тогда вообще никакие не надо, — буркнул он и засунул руки в карманы. — Похожу в старых.

— Старые порвались.