Она достала из сумочки телефон, открыла галерею и повернула экран ко мне. Я увидела фотографию моих детей. Артем и Саша идут со школы, дата внизу фото указывала вчерашний день.

— Милые мальчики, — произнесла София мягко. — Артем и Саша. Вчера, четырнадцать сорок три. Они как раз выходили после уроков. Знаешь, у вашей школы такая хлипкая ограда. И камер почти нет. Я навела справки.

Кровь отлила от моего лица. Я почувствовала, как холодеют пальцы.

— Вы мне угрожаете?

— Я тебя предупреждаю, — она убрала телефон в сумочку и встала. — Держись от него подальше. Уволься. Исчезни. И тогда с твоими мальчиками ничего не случится. Они продолжат ходить в свою школу с крысами в подвале и жить своей обычной жизнью. Если же нет…

Она не договорила. Просто улыбнулась — красивой, ледяной улыбкой — и бросила на стол несколько купюр.

— Приятного аппетита, — сказала она. — Подумай о детях.

И ушла. Каблуки простучали по мраморному полу и стихли. Я осталась сидеть за столиком, глядя на стакан с нетронутой водой. Руки дрожали. В висках стучало. Ее слова крутились в голове, как заевшая пластинка. «Он сделал мне предложение». «Подумай о детях». «Исчезни».

Я знала, что первое — ложь. Но второе и третье были правдой. Она действительно могла навредить моим мальчикам. У нее были деньги, связи и полное отсутствие тормозов. А у меня — только кредит, старая квартира и мужчина, который целовал меня так, будто я была воздухом, а он — утопающим. Но этого было недостаточно. Слишком мало, чтобы рисковать детьми.

Я достала блокнот и записала дрожащей рукой: «Объект С (София). Угроза детям. Фото от вчерашнего дня. Требует исчезнуть. Что делать?» Подумала и дописала: «Уволиться. Прекратить контакты с А. Немедленно». Обвела последнее слово трижды. Захлопнула блокнот и вышла из ресторана.

На улице шел дождь. Я стояла под козырьком и смотрела, как вода заливает тротуар. В голове билась одна мысль: я должна уйти. Должна исчезнуть из его жизни, пока София не исполнила свою угрозу. Это было правильное решение. Единственно возможное. Но почему-то от одной мысли об этом внутри все разрывалось на части. Я вспоминала его лицо там, в коридоре. Его руки на моей талии. Его голос: «Одно слово. Скажите мне уйти». Я не сказала тогда. А теперь должна сказать. Пока не стало слишком поздно.

Я достала телефон и написала Веронике из отдела кадров: «Мне нужно подать заявление на увольнение. Когда можно подойти?» Ответ пришел через минуту: «Завтра, в любое время».

Я убрала телефон и шагнула под дождь. Вода текла по волосам, по лицу, смешиваясь со слезами. Я не замечала. Я думала о том, что завтра приду в лабораторию в последний раз. Соберу вещи. И уйду навсегда. И никогда больше не увижу его глаз. Его рук. Его губ. Это было правильно. Так нужно. Но от этого было так больно, будто я снова теряла что-то, чего даже не успела найти. Кого-то, кого любила тысячу лет назад и продолжала любить сейчас, даже не помня об этом.

Глава 20

Я пришла в «Атон-тауэр» рано утром. В вестибюле было пусто, только охранник пил кофе за стойкой и кивнул мне, узнавая. Я кивнула в ответ и прошла к лифтам. Пальцы сжимали папку с заявлением. Две строчки, написанные от руки: «Прошу уволить меня по собственному желанию». И подпись. Все. Двух месяцев не прошло, а я уже ухожу.

В отделе кадров было тихо. Вероника сидела за столом и что-то печатала. Когда я положила перед ней заявление, она подняла брови.

— Олеся Игоревна? Что-то случилось?

— Семейные обстоятельства, — ответила я. — Спасибо за все. Вы были очень добры.

Она открыла рот, будто хотела что-то сказать, но передумала. Только кивнула и поставила печать. Я забрала копию и вышла. В коридоре остановилась, прижалась спиной к стене и глубоко вздохнула. Осталось последнее.

Михаэля я нашла в его кабинете на сороковом этаже. Он сидел за столом, заваленным бумагами, и пил чай из большой керамической кружки. Когда я вошла, он отложил бумаги и посмотрел на меня внимательно, чуть склонив голову набок.

— Олеся Игоревна, — произнес он. — Вы рано сегодня.

Я положила копию заявления перед ним на стол.

— Я увольняюсь.

Он не стал читать. Просто посмотрел на листок, потом на меня.

— Вы уверены?

— Да. Спасибо за все, Михаэль. Вы были ко мне очень добры. Но мне нужно заботиться о семье.

Он помолчал. Пальцы обхватили кружку. Морщины на его лице стали глубже.

— Это как-то связано с Софией? — спросил он тихо.

Я не ответила. Но моего молчания было достаточно.

— Понятно, — сказал он. — Что ж, я не могу вас удерживать. Но если вы передумаете — дверь открыта.

— Не передумаю.

Я развернулась и вышла, не прощаясь. С Александром я тоже не попрощалась. Не потому что не хотела. Потому что если бы я увидела его сейчас, если бы он посмотрел на меня своими светло-серыми глазами и спросил «почему», я бы не смогла уйти. А я должна была.

В лаборатории я собрала вещи. Блокнот, перчатки, несколько личных книг. Медальон с уроборосом оставила на столе. Он все равно не был моим. Я провела пальцем по его гравировке в последний раз. Металл был холодным. Никаких видений. Никакого жара. Как будто он знал, что я ухожу навсегда, и отпускал меня.

Дверь лаборатории закрылась за мной с мягким щелчком. Я прошла по коридору, поднялась на лифте в вестибюль и вышла на улицу. Дождя не было. Светило редкое, октябрьское солнце. Я стояла на крыльце и смотрела на стеклянную башню «Атона», которая отражала небо. Где-то там, наверху, Александр еще не знал, что я ушла. Но скоро узнает.

Я развернулась и пошла к метро. Внутри было пусто. Ни слез, ни боли — ничего. Только глухое эхо, как в брошенном доме.

АЛЕКСАНДР

Я узнал об этом вечером.

Весь день прошел в переговорах — сначала с азиатским филиалом, потом с юристами, потом с советом директоров. К тому моменту, как я добрался до кабинета, за окнами уже стемнело. Я сел в кресло и потянулся к телефону, машинально проверяя пропущенные. И тут увидел уведомление из отдела кадров. «Сотрудник Ветрова О. И. уволена по собственному желанию».

Я перечитал дважды. Потом встал. Потом снова сел. В груди что-то сжалось — не сердце, оно у меня давно не билось. Что-то другое. Что-то, что я считал давно атрофированным.

Через минуту я уже шел по коридору к кабинету Михаэля. Не вошел, а ворвался. Дверь ударилась о стену. Горбун поднял голову от бумаг и посмотрел на меня так, будто ждал этого весь день.

— Где она? — спросил я. — Почему уволилась?

Михаэль отложил ручку и снял очки.

— Сядь.

— Я не хочу сидеть. Я хочу знать, что произошло.

— Ей угрожала София, — сказал он ровно. — Вчера, пригласила на обед, показала фотографии детей, рассказала какую-то ложь про твое предложение руки и сердца. Сказала, что если Леся не исчезнет, дети пострадают. Она боится за сыновей, Александр. Поэтому уволилась.

Я стоял и слушал. Каждое слово падало в тишину, как камень в воду. София. Угрозы детям. Что-то внутри меня — то, что спало много веков, — начало просыпаться. Медленно, как вулкан, который молчал слишком долго. Я почувствовал, как воздух вокруг нагревается. Как по венам разливается жар. Пальцы сжались в кулаки.

— София, — произнес я. — Где она сейчас?

Михаэль встал. Он был ниже меня на голову, горб делал его фигуру неуклюжей, но сейчас он выглядел так, будто собирался встать у меня на пути. И он знал, что это бесполезно.

— Саша, не глупи.

— Где она?

— Ты не можешь просто…

— Я могу, — перебил я. — Я сжигал города ради одной женщины, Михаэль. Ты помнишь. А эта дрянь угрожала ее детям. Моим детям. Ты понимаешь, что она сделала?

— Понимаю. Но если ты убьешь Софию, это ничего не исправит. Леся не вернется. А ты потеряешь все, что построил.

Я смотрел на него. Он смотрел на меня. Тишина звенела, как натянутая струна.

— Я не убью ее, — сказал я наконец. — Я просто объясню ей правила.