Я не стала записывать это в блокнот. Там нечего было записывать. Только пустота. И грохот сердца.

Глава 15

Новая партия артефактов прибыла в понедельник утром.

Два ящика, опечатанных сургучом и снабженных бирками хранилища. Я вскрыла их в присутствии Михаэля — он зашел, чтобы сверить номера по описи, молчаливый и деловитый, как всегда. В первом ящике лежали керамические таблички с клинописью. Во втором — металлические предметы: браслеты, кольца, несколько монет. И медальон.

Я достала его последним. Маленький, размером с двухрублевую монету, из потемневшего серебра. Цепочка тонкая, почти невесомая, с мелкими звеньями ручной работы. На лицевой стороне — гравировка. Змея, кусающая свой хвост. Уроборос. Я провела пальцем по выпуклому контуру и почувствовала, как металл нагревается от прикосновения.

— Это из частной коллекции, — сказал Михаэль, заглядывая в опись. — Датировка — примерно тысяча лет. Найден при раскопках в Иране. Александр просил передать его вам лично.

Я кивнула, не отрывая взгляда от медальона. Что-то в нем было странное. Не гравировка — уроборосов я уже навидалась. Не возраст — я держала в руках вещи и постарше. Что-то другое. Что-то, что отзывалось в груди глухим, низким гулом, как колокол, в который ударили один раз и оставили звучать.

Я взяла медальон в ладонь. И мир погас. Лаборатория, стеллажи, свет ламп — все пропало в один удар сердца. Вместо этого перед глазами встала яркая, цветная картина, с запахами и звуками.

Я видела мужские руки. Те же, что во сне, — крупные, с длинными пальцами и следами старых ожогов на тыльной стороне ладоней. Они держали этот самый медальон. Застегивали цепочку на моей шее. Двигались медленно и бережно, как двигаются руки человека, который боится сделать больно.

«Он защитит тебя, Зарина», — произнес низкий голос с хрипотцой. — «Где бы ты ни была».

Я знала этот голос. Я слышала его во сне. Я слышала его тысячу лет назад, на крепостной стене, когда ветер рвал волосы, а море билось о скалы.

Видение оборвалось так же резко, как началось. Я снова стояла в лаборатории, под лампами дневного света. Михаэль что-то говорил — кажется, спрашивал, все ли в порядке, — но я не слышала слов. Медальон выпал из моих пальцев и звякнул о стол. Я посмотрела на свои руки. Подушечки пальцев светились. Причем светились буквально, слабым золотистым светом, как будто я прикоснулась к чему-то радиоактивному. Но это была не радиация. Это было что-то другое. Что-то, чему я не могла найти названия в своих химических справочниках.

— Олеся Игоревна? — голос Михаэля пробился сквозь гул в ушах. — Вы побледнели.

— Я в порядке, — соврала я. — Мне нужно выйти. На минуту.

Я почти бегом покинула лабораторию и заперлась в туалете в конце коридора. Прислонилась к раковине, включила холодную воду и сунула ладони под струю. Свет на пальцах погас, но ощущение ожога осталось. Я терла руки мылом, терла бумажным полотенцем, но жжение не проходило. Оно шло не снаружи. Изнутри.

Я подняла голову и посмотрела в зеркало. Из отражения на меня глядела женщина, которую я знала тридцать лет. Олеся Ветрова. Лаборант. Мать двоих детей. Брошенная жена. Но где-то там, за зрачками, пряталась другая. Та, что стояла на крепостной стене. Та, что смеялась и говорила: «Я всегда возвращаюсь». Та, чье имя было выгравировано на медальоне, который только что обжег мне пальцы.

— Я не сумасшедшая, — сказала я своему отражению. Голос прозвучал хрипло и неуверенно. — Это просто стресс и усталость. Галлюцинации от недосыпа.

Отражение молчало. Но где-то глубоко внутри, под слоем логики и химических формул, тихий голос произнес то, что я боялась услышать. «Ты знаешь, что это правда. Ты всегда знала».

Я выключила воду и еще минуту стояла, вцепившись в края раковины. Потом глубоко вздохнула, поправила волосы и вышла в коридор. Ноги несли меня обратно в лабораторию, но мысли крутились вокруг медальона и мужских рук с ожогами, голоса, назвавшего меня Зариной. Я не знала, что происходит. Но я знала, что больше не смогу притворяться, будто ничего не замечаю.

Вечером, когда дети уснули, я снова открыла блокнот. Записала: «Артефакт: медальон с уроборосом. При прикосновении — видение. Мужские руки (те же, что во сне). Голос: „Он защитит тебя, Зарина“. Пальцы светились. Ожога нет, но жжение сохраняется до сих пор. Вопрос: что это было?» И ниже, другим почерком, более мелким и неровным: «Я не сумасшедшая?»

Я закрыла блокнот и долго сидела в темноте, слушая, как за окном шумит дождь.

Глава 16

Мне снова приснился сон. На этот раз длиннее и ярче, чем все предыдущие.

Я стояла в кузне. Настоящей, не из учебника истории, а живой, дышащей, полной грохота и огня. Жар от горна плавил воздух, дрожал над углями прозрачными волнами, и я чувствовала его кожей, обволакивающий, как теплая вода. Вокруг громоздились инструменты: молоты, клещи, заготовки мечей и подков. Пахло окалиной, раскаленным железом и древесным углем. Мои руки были в саже до локтей.

Я держала молот. Тяжелый, с грубой деревянной рукоятью, отполированной чужими ладонями. Передо мной на наковальне лежал оранжевый, светящийся изнутри, как закатное солнце кусок металла. Я замахнулась, но рука дрогнула, и я поняла, что не знаю, куда бить. Молот в моих пальцах казался чужим, как инструмент, которым я когда-то владела, но забыла как.

Сзади подошел он.

Я не видела лица, но знала, кто это, еще до того, как его руки легли поверх моих. Он встал вплотную, прижался грудью к моей спине, и я почувствовала, как его тепло проникает сквозь ткань платья, сквозь кожу, сквозь ребра — прямо в сердце. Его ладони накрыли мои, сжали пальцы на рукояти и повели молот вниз. Удар. Искры брызнули в стороны, как рассерженные пчелы. Металл загудел.

«Вот так, Зарина», — сказал он мне в самое ухо, и от его голоса у меня завибрировало где-то в основании черепа. — «Мягче. Ты не врага убиваешь, ты создаешь».

Я рассмеялась. Смех был легким и беззаботным, каким я не смеялась уже много лет.

«Я алхимик, Александр, а не кузнец», — ответила я, поворачивая голову, но все еще не видя его лица. — «Мне нужна формула, а не молот».

Он поцеловал меня в макушку. Губы были горячими и сухими, и я почувствовала, как он улыбается в мои волосы.

«Ты — все, что мне нужно».

Я проснулась.

В груди была тоска. Огромная, нечеловеческая, она расползлась под ребрами, как ледяная вода, и дышать стало невозможно. Я села на кровати и обхватила плечи руками. За окном было темно. Дождь прекратился, и теперь стояла глубокая, вязкая тишина, какая бывает только перед рассветом. В соседней комнате посапывали дети. В кухне капал кран.

Я плакала.

Слезы текли по щекам, капали на старую футболку, в которой я спала, а я не могла остановиться. Я плакала по человеку, которого не помнила. По жизни, которой не жила. По любви, которую у меня украли — или я сама от нее отказалась? Я не знала. Ответ лежал где-то там, за пеленой сна, в кузне, пропитанной запахом окалины и древесного угля. В руках, которые держали мои ладони так бережно, будто я была самой хрупкой вещью на свете. В голосе, который назвал меня Зариной и сказал, что я — все, что ему нужно.

Я дышала ртом, глотая воздух и слезы одновременно. Впервые за полтора месяца я плакала. Не от усталости, не от бессилия, не от обиды на бывшего мужа. А от дикой, необъяснимой тоски по тому, чего у меня никогда не было. Или было — так давно, что память стерлась, но тело осталось помнить. Помнить тепло его груди у моей спины. Помнить вес его ладоней на моих пальцах. Помнить его голос. Помнить его имя — Александр. Не «объект А», не «мужчина из „Атона“». Мой Александр.

Я замерла с этой мыслью. Мой? Откуда она взялась? Я не знала его. Мы не были знакомы и месяца. Он был моим начальником, странным, непонятным, с его дрожащим воздухом и шрамами, происхождение которых он скрывал. Но сейчас, в тишине предрассветной кухни, я вдруг поняла то, чего не понимала раньше. Я хочу его увидеть. Не из любопытства. Не из благодарности за помощь. Из нужды. Такой же острой и необъяснимой, как эта тоска. Как будто он был единственным человеком на свете, который мог объяснить мне, что происходит. Кто я. Почему мне снятся чужие жизни. Почему его прикосновения обжигают, а его голос звучит в моих снах.