— Я не могу. Простите. Я не могу принять ваше предложение. Между нами пропасть. Вы — там, наверху, в своем мире денег и власти. А я — здесь, с детьми, с кредитом и с этой дурацкой гречкой на плите. Я не впишусь в вашу жизнь. И вы не впишетесь в мою.

— Я вписался. Я здесь.

— Вы здесь как гость. Как спаситель, который решает мои проблемы. А я не хочу, чтобы меня спасали. Я хочу сама. Понимаете?

Он долго смотрел на меня. Потом медленно кивнул и встал.

— Понимаю.

— Простите.

— Вам не за что извиняться. Это я поторопился.

Он вышел в прихожую и снял пальто с крючка. Я стояла в дверях кухни и смотрела, как он одевается. Плечи прямые, спина жесткая. Ни одного лишнего движения.

— Если вам или детям что-то понадобится, — сказал он, не оборачиваясь, — у вас есть мой номер. Звоните в любое время.

— Александр…

Он повернулся. Его глаза были спокойными, но я видела — за этим спокойствием пряталась боль. Огромная, древняя, задавленная внутрь.

— Я не исчезну, — сказал он. — Даже если вы меня прогоните. Даже если вы никогда не ответите взаимностью. Я буду рядом. Всегда. Просто знайте это.

И ушел. Дверь закрылась мягко, без стука. Я стояла в пустой прихожей и смотрела на мокрые следы от его ботинок на линолеуме. Артем выглянул из гостиной.

— Мам, все нормально?

— Да.

— А чего он приходил?

— Предложение сделал.

Артем моргнул.

— Какое предложение?

— Руки и сердца.

Он присвистнул.

— А ты?

— Отказала.

— Ну и дура.

— Артем!

— Что «Артем»? — он пожал плечами. — Мужик серьезный. Не то что папа. И на тебя смотрит как на восьмое чудо света. А ты его — за дверь. Где логика?

Я не ответила. Потому что логики не было. Была только глухая, тянущая боль, совсем не похожая на ту, что я испытывала после ухода Стаса. Та боль была пустотой. Эта — разрывом. Как будто от меня оторвали кусок и унесли с собой.

А ночью мне приснился сон.

Древний каменный зал с высокими сводами, которые терялись в темноте. Факелы на стенах горели неровным, дрожащим огнем, и тени метались по камню, как живые существа. Пахло дымом, горькими травами и чем-то сладковатым — то ли ладаном, то ли ядом.

Я стояла на коленях в центре зала. На полу был начертан круг, а в нем — символ. Уроборос. Змея, кусающая свой хвост. Линии были выведены мелом, солью и чем-то темным, похожим на засохшую кровь. Я знала этот круг. Я чертила его два дня. Я готовила этот ритуал тщательно, без спешки, запирая за собой дверь за дверью. Семь печатей. Семь замков. Он не сможет войти.

Я знала, что он пытается.

Последние два дня он не отходил от моих дверей. Я слышала его голос — сначала спокойный, потом громче, потом сорванный, хриплый. Он звал меня по имени, просил открыть, объяснить, что случилось. Он не понимал. Он не знал, что я видела.

А я видела. Ту женщину. Ее рыжие волосы, рассыпанные по его подушке. Ее руки на его груди. Его лицо — запрокинутое, с закрытыми глазами, искаженное наслаждением. Я видела их через щель в двери, видела всего несколько секунд, но этого хватило. Мой разум почернел. Мое сердце остановилось. Я развернулась и ушла, не выдав себя ни звуком.

Теперь я стояла на коленях в круге и держала чашу. Темная жидкость пахла миндалем и медью. Она была теплой, почти горячей, и пар поднимался над ней легкой дымкой. Я знала рецепт. Я готовила его сама — долго, тщательно, как учили алхимики старой школы. Глоток — и я забуду все. Себя, его и эту боль, которая разъедала меня изнутри, как кислота. Глоток — и я уйду в новую жизнь. Чистую, пустую и свободную.

Я поднесла чашу к губам.

И в этот момент стена рухнула.

Не дверь — дверь он не смог бы выломать, печати держали крепко. Он пробил стену. Каменную кладку толщиной в три локтя. Камни брызнули в стороны, пыль взметнулась до сводов, и в проломе возник Александр. Молодой, без шрама за ухом, в разорванной рубашке, с руками, сбитыми в кровь. Его глаза были дикими, безумными, полными ужаса.

— Зарина! Остановись!

Я покачала головой.

— Поздно. Я уже выпила.

Он бросился ко мне, но круг вспыхнул, отбрасывая его назад. Он ударился о каменный пол, вскочил и снова рванулся вперед — и снова был отброшен. Я смотрела на него сквозь пелену, которая уже затягивала мои глаза. Яд действовал быстро. Очень быстро. Я чувствовала, как холод поднимается от ступней к коленям, от коленей к животу, от живота к сердцу.

— Это был не я! — закричал он. — Зарина, послушай! Меня опоили! Эликсир забытья! Я не понимал, что делаю! Я не узнавал себя! Это была ловушка, Зарина! Ловушка!

Я замерла. Чаша выпала из моих пальцев и покатилась по каменному полу. Эликсир. Ловушка. Не он. Я посмотрела на его лицо — разбитое, окровавленное, мокрое от слез, — и вдруг поняла, что он говорит правду. Я знала этот эликсир. Я сама учила его распознавать яды. И я не заметила. Не проверила. Просто увидела — и поверила. Увидела — и сломалась.

— Прости, — прошептала я. Губы уже немели. — Прости, я не знала.

— Останови действие! — он бил кулаками о барьер круга, и каждый удар отдавался в моем замирающем сердце. — Ты же алхимик! Ты можешь! Останови!

— Не могу. Яд уже в крови. Его не вывести.

Он закричал. Страшно, дико, нечеловечески. Его голос эхом разнесся под сводами и затих где-то в темноте. Я видела, как он упал на колени, как его плечи затряслись от рыданий. Я хотела дотянуться до него, но руки уже не слушались. Тело становилось чужим, холодным, невесомым.

— Найди меня, — прошептала я. Язык заплетался. — В следующих жизнях. Найди меня. И если я полюблю тебя — я вспомню. И у тебя будет шанс. У нас будет шанс.

— Я найду, — выдохнул он. — Я найду тебя, где бы ты ни была. Клянусь. Я буду искать тебя вечно.

Я хотела улыбнуться, но губы больше не двигались. Темнота сгущалась. Последнее, что я видела, — его лицо. Изуродованное горем. Любящее. Родное. А потом — ничего.

Я проснулась в холодном поту. За окном шумел дождь. Дети спали. Я сидела на кровати и дышала, как загнанный зверь. Сердце колотилось, и каждый удар отдавался в висках.

Сон был ярче и реальнее всех предыдущих. Я до сих пор чувствовала вкус миндаля и меди на языке. Я до сих пор видела его лицо — разбитое, окровавленное, полное отчаяния. Я до сих пор слышала его крик.

Это была не измена. Это была ловушка. Кто-то опоил его эликсиром, лишил воли и подсунул другую женщину, чтобы я увидела. Чтобы я сломалась. Чтобы я ушла. И я сломалась. Я поверила. Я провела ритуал и выпила яд, не дав ему даже шанса объяснить.

А он пробил стену. Голыми руками. Чтобы спасти меня. И не успел.

Я сидела в темноте и плакала. Не по себе нынешней — по той, древней, которая совершила страшную ошибку. По мужчине, который ждал меня тысячу лет. По любви, которую я разрушила собственными руками. По шансу, который я ему дала — «если полюблю, вспомню» — и который он искал все эти века.

Теперь я знала правду. И эта правда была тяжелее любого сна.

Глава 24

АЛЕКСАНДР

Я устал.

Это была не та усталость, что проходит после сна или после кружки горячего чая. Это была усталость, которая копилась веками. Которая въелась в кости, в кровь, в каждую клетку бессмертного, не знающего износа тела, но знающего боль. Я устал ждать. Устал помнить. Устал надеяться и получать отказ.

После того вечера в ее квартире прошло три дня. Я не звонил. Не писал. Не появлялся у ее подъезда. Я дал ей то, чего она хотела, — свободу от меня. И каждая минута этой свободы была пыткой. Потому что я знал, что она не передумает. Она не вернется. Она не полюбит. Я сделал все, что мог. Я помогал ей, не требуя ничего взамен. Я был рядом, когда ей было трудно. Я убрал Софию с ее пути. Я предложил ей все, что у меня было, — себя. И она отказала.

Этого следовало ожидать. Так было всегда. Шесть жизней. Шесть отказов. Шесть смертей, которые я не смог предотвратить. Седьмая — не стала исключением. Просто в этот раз она не умерла. Она просто не захотела меня.