Любовь засмеялась, и смех у неё оказался совсем не под стать отполированному лицу из каталога, а щербатый и живой. С этим смехом госпожа Сирач ушла вниз по ступеням, навстречу смородине и прочей незапланированной жизни.

Вечером дома пахло ужином, который готовил Ныч, а это означало, что на столе будет минимум четыре блюда и все сытные. Анастасия сидела на кухне с чашкой чая, смотрела, как муж в человеческом облике с закатанными рукавами рубашки, колдует над сковородой без единого заклинания. Сама бы Анастасия так не смогла.

– Итак, у моей жены теперь есть желание джинна, – глаза мужа были жёлтыми, довольными, и деревянная лопатка в его руке порхала. – Первой категории. Без каких-либо ограничений. Я женат на самой завидной женщине и хочу напомнить, что всегда это говорил.

– Не всегда, – улыбнулась Анастасия. – Первые года три ты говорил, что я самая упрямая женщина всех существующих миров.

– Одно другому кар-тегорически не мешает, как сказал бы наш ворон. – Ныч ловко перекинул на тарелку нечто золотистое. – И что ты загадаешь? Только не говори «ничего», я не переживу такой бесхозяйственности. Это же желание! Можно попросить гору буженины. С предгорьями из холодца.

– Ныч.

– Ну хорошо, хорошо. Полгоры холодца, реку майонеза и островок сала, а на берегу ребрышки свиные, да в медовой глазури?

Анастасия засмеялась и отставила чашку. За окном стемнело, и в стекле отражалась кухня. Её жёлтый свет, пар над сковородой, широкая спина мужа, его рыжая голова. И отражение это было до того мирным, что не верилось ни в яйца с иглами, ни в сейфы, ни в бланки.

Ныч выключил огонь, и глаза мужа потемнели до карего. К столу сел уже старший из содуш, самый серьёзный.

– Я хотел спросить. – Горан повертел в руках вилку, затем отложил в сторону. – Сегодня в суде, когда джинн говорил про то, что боялся спросить… Я подумал, что это на редкость глупый способ жить. Бояться вопроса настолько, что заменяешь его эффектными желаниями.

– Очень глупый, – согласилась Анастасия, уже понимая, что вилка тут ни при чём.

– Вот. Поэтому я спрошу. – Горан поднял на неё глаза, и в них, где-то на самом дне, шевельнулись все трое разом. – Настя, ты когда-нибудь думала о том… ну, чисто теоретически… что у лошадки из витрины неплохая конструкция?

Где-то в доме громко тикали часы.

– О лошадке, – повторила Анастасия.

– О лошадке, – мужественно подтвердил Горан. – И о том, для кого такие лошадки, как правило, приобретаются. В перспективе. Не срочной. Просто как… направление мысли.

Анастасия смотрела на мужа, на древнего змея, наследника грозного рода, совладельца агентства. На существо о трёх головах, которое сейчас сидело перед ней и с непередаваемым выражением, полушутя и совершенно всерьёз одновременно, ждало ответа. Горынская чувствовала, как внутри поднимаются сразу два течения, тёплое и ледяное, и как они сталкиваются где-то в районе сердца.

Тёплое говорило, что муж будет невозможным отцом. Горан поставит на детскую три замка. Змей научит ребёнка проверять договоры раньше, чем ходить. Ныч не оставит малыша голодным. Это будет прекрасно.

Ледяное течение молчало. Ледяное просто показывало Анастасии три пары глаз: карие, зелёные, жёлтые на одном маленьком лице. И её саму, которая не сможет объяснить малышу, что с ним происходит.

– Я думала, – честно сказала она. – Думаю об этом. Направление мысли… хорошее, Гор. Правда хорошее. Просто мне нужно… – она поискала слово и нашла самое честное из доступных: – …свериться с картой. Прежде чем идти в этом направлении. Понимаешь?

– Понимаю, – закивал Горан. Он говорил спокойно, понимал муж, судя по всему, далеко не всё, но готов был ждать, пока объяснят. – Карту, к слову, можно изучать вдвоём. Я неплох в картах. У меня три пары глаз. Вдруг, ты что-то на ней не углядишь.

– Знаю, – Анастасия накрыла его ладонь своей. – На том и стоим.

Ужинали долго, разговаривали о пустяках. Ныч изнутри дважды пытался вернуть разговор к горе из буженины. Змей припомнил о золоте, что госпожа Сирач, то ли всерьез, то ли в шутку предлагала расплавить именно ему, и всё было хорошо. Настолько хорошо, что Анастасия почти забыла о сейфе.

Сейф не забыл о них.

Записку нашли утром. Она лежала в приёмной, на столе Забавы, придавленная банкой малинового варенья, которую кто-то аккуратно вынул из запертого сейфа, мимо трёх замков, включая гномий, открывающийся по отпечатку чешуи.

Сама записка была короткой, в четыре строки, и почерк её летящий, старомодный, с нажимом Анастасия узнала мгновенно. Тем же почерком были сделаны приписки к её брачному контракту. Тем же почерком было написано письмо, перевернувшее финал прошлой осени.

«Яйцо храните правильно, хвалю. Замки смените на нормальные. Скоро я навещу вас лично. Засиделась. Пора и вас проведать».

Подписи не было. Свекровь никогда не подписывалась, мать Горана справедливо полагала, что её и так узнают.

– Кар-раул, – тихо сказал ворон.

И на этот раз никто его не поправил.

Дело №6. Дело об опеке над оборотнёнышем

Эпизод 2. «Дело об опеке над оборотнёнышем»

Генеральная уборка в агентстве «Последний шанс» была объявлена без предупреждения, началась рано утром и протекала с размахом стихийного бедствия.

– Левее! – командовала Забава, стоя посреди приёмной с тряпкой наперевес. – Ещё левее! Кодекс, ну что ты как неживой, она же криво висит!

– Она висит ровно, – возразил юноша, послушно поправляя картину с видом на Калинов мост. – Криво вишу я. На люстре моих нервов.

– Между прочим, к нам едет свекровь Анастасии Олеговны! Сама! Лично! Ты записку читал? «Пора познакомиться поближе»! А у нас на подоконнике фикус при смерти и чашки со сколом!

– Фикус при смерти уже три года. Он так живёт.

– Вот именно! А она посмотрит и решит, что мы тут все так живём!

Анастасия наблюдала за этим из кабинета и не вмешивалась. Во-первых, приёмной уборка действительно не вредила. Во-вторых, она прекрасно понимала, что Забава сейчас делает единственное, что умеет делать с тревогой, превращает её в деятельность. Сама Анастасия со вчерашнего вечера превращала свою тревогу в порядок иного рода. Перед ней на столе лежали три исписанных листа с заголовком «Вопросы», и список продолжал расти.

Горан отреагировал на записку матери по-своему. Утром он молча заменил гномий замок на что-то венгерской драконьей работы, потом так же молча признал бессмысленность затеи. Замки для его матушки были явлением декоративным. И с тех пор муж пребывал в состоянии сосредоточенного затишья, в котором Ныч не шутил, Змей не язвил, а сам Горан отвечал на вопросы с четвёртой секунды.

– Она не написала когда приедет, – сказал он единственный раз за утро. – Это худшее в её визитах. Матушка считает, что точная дата лишает встречу сердечности.

Колокольчик над дверью звякнул в тот момент, когда Забава добралась до фикуса с лейкой и намерением воскрешать несчастное растение. На пороге стояли двое, и по тому, как они стояли, в метре друг от друга, отвернувшись каждый на свои сорок пять градусов, Анастасия определила суть дела раньше, чем посетители открыли рты. Так могли стоять только супруги, которые пришли делить самое дорогое.

Мужчина был огромный, в тесном коротком пиджаке и свитере грубой вязки, спортивных штанах, и всё это сидело на нём, как кошачий ошейник на волкодаве. Женщина же напротив невысокая, собранная, одета была элегантно и по-городскому. Вот только очень усталая и замученная на вид. А за ними, в дверном проёме, обнаружился третий участник. Мальчишка лет девяти, худой, в шарфе, замотанном до носа, с жёлто-серыми внимательными глазами.

– Волковы мы, – гаркнул мужчина с порога, и голос у него оказался под стать комплекции, жёсткий, с гулом. – Клим, а это моя жена Светлана. Нам сказали, вы берётесь за… – он запнулся, подбирая слово, – …за нестандартное.