– Мы в процессе развода, – уточнила Светлана, стараясь не смотреть на мужа. – Всё уже оформлено, и делим мы не имущество. – Она на секунду прикрыла глаза. – Сына делим, господа юристы. Приехали, называется.

Мальчик в дверях чуть глубже утянул нос в шарф.

Анастасия перевела взгляд с ребёнка на родителей, вставших по разные стороны приёмной, как стрелки на дуэли, и сделала то, с чего давно взяла за правило начинать любое дело, где в дверях оказывался несовершеннолетний.

– Забава, – сказала она, – у нас, кажется, оставалось малиновое варенье. И, если я не путаю, где-то была шахматная доска, у которой Ныч отгрыз… в смысле потерялся один конь. Молодой человек не согласится ли помочь нам его заменить чем-нибудь подходящим?

Мальчик поверх шарфа взглянул на Горынскую оценивающе, совсем не по-детски. Потом на Забаву, уже призывно махавшую ему от тумбы с «Живицей-3».

– Тима, – сказала Светлана. – Иди. Это ненадолго.

– Это надолго, – возразил Тима из-под шарфа. Голос у него был тихий и сиплый. – Вы всегда говорите «ненадолго», а сами ругаетесь до темноты. Можно мне тоже кофе?

– Какао, – хором сказали Светлана и Клим.

Когда за мальчиком и помощницей закрылась дверь, Анастасия пригласила супругов в кабинет, села за стол и придвинула к себе чистый бланк.

– Итак, рассказывайте. Оба, по очереди, не перебивая. Начнём с простого, почему дело об опеке над сыном двух оборотней слушается у меня, а не у старейшин вашей стаи?

Волковы переглянулись и, кажется, в первый раз с момента прихода посмотрели друг на друга. По этому их взгляду Анастасия поняла, что простых ответов в их деле не будет вовсе.

Рассказывали Волковы долго, перебивая, несмотря на уговор, и картина складывалась постепенно, как пазл, который собирают два человека, и тянут коробку каждый в свою сторону.

Клим Волков был вторым сыном вожака стаи Лютого Дола, очень старой, уважаемой, живущей по традиционному укладу, которому, по словам Клима, «тыща лет и ещё два понедельника». Светлана же была городской волчицей, из семьи оборотней, покинувших стаи три поколения назад. Познакомились супруги на Купалу, поженились по любви и до сих пор, глядя друг на друга, ссорились так, как ссорятся только люди, которым друг на друга не наплевать.

Причина их новой ссоры имела имя Тимофей. И была их родным сыном.

– Ему девять, – говорил Клим, и большие руки его сжимались на коленях. – В девять лет волчонок должен уже год как держать перекид. Уметь обернуться на счёт и обратно на счёт. А Тимка… – Волков глянул на дверь и понизил голос до гула. – Тимку луна ломает, каждое полнолуние для него как первый раз. Не может ни удержать человека, ни уйти в волка целиком. Застревает посередине и воет от страха. В стае такое лечат просто и быстро. Жизнь по укладу, бег с молодняком, старшие рядом. Дед его за одно лето бы выправил. А она…

– А я, – Светлана сидела очень прямо, – видела, как «выправляют» тех, кого луна ломает. Я поэтому и выросла в городе, к родственникам в леса и урочища не ногой. Моего дядю в своё время так выправляли, что он с тех пор в стае не был ни разу и на луну смотрит только через плотные шторы. Уклад прекрасен, когда ты в него вписываешься. А когда нет, то уклад не гнётся. Гнёшься ты. В городе есть лекари, есть школа для таких детей, есть…

– В городе есть шторы! – рыкнул Клим, и в голосе его на миг прорезалось что-то гулкое и лесное. – Плотные шторы и таблетки от собственной шкуры! Ты хочешь, чтобы он не выл в полнолуние? Или чтобы он забыл, что у него луна вообще есть?

– Я хочу, чтобы он перестал бояться!

– Он не боится! Он…

– Он спит в шарфе, Клим. Круглый год. Знаешь почему? Он сказал мне: «Если начну перекидываться во сне, шарф зацепится, и я почувствую и проснусь». Ему девять лет, а он спит и караулит сам себя. Вот это – твоё «не боится».

Стало тихо. Клим Волков, огромный, в тесном пиджаке, смотрел в пол, и по лицу его было видно, про шарф и слова сына он не знал. И то, что не знал, сейчас грызло его сильнее любых других аргументов.

Анастасия отложила ручку и бланк.

– Скажите, а сам Тимофей что говорит? Где он хочет жить?

Супруги посмотрели на Горынскую одинаково непонимающе, будто адвокат спросила, какое мнение о разводе имеет шарф их сына или пиджак Клима.

– Он ребёнок, – сообщил Волков.

– Ему девять, – добавила Светлана.

– Ему девять, и он единственный из вас троих, кто каждое полнолуние остаётся наедине с проблемой, – ответила обоим родителям Анастасия. – Вы каждый говорите, что «ему безопаснее со мной». Прекрасно. Но безопасность – это не место, господа Волковы. Это состояние. И единственный, кто знает, где Тимофею безопасно, а где страшно, сидит сейчас сидит у нас в приёмной и пьёт какао.

– Стая не спрашивает щенков, – глухо сказал Клим, но уже без напора, просто дерзко по инерции.

– А город? – Анастасия повернулась к Светлане.

– Я записала его к лекарю, – нехотя призналась Волкова, – в школу и на плавание. Его самого я спросила только про плавание.

– Что ж… – Анастасия придвинула бланк. – Тогда моя позиция такая. Я не буду представлять ни одного из вас. Вы оба правы и оба глухи, это распространённое семейное сочетание, но защищать его в суде я не возьмусь. Но я отдельной стороной готова представлять интересы Тимофея. Если вы, конечно, оба дадите на это согласие.

– Так… разве бывает? – опешил Клим.

– Редко, – Анастасия достала из ящика справочник в потёртом переплёте. – Прецеденты есть. Магические опекунские споры знали и не такое. Вот извольте, тысяча восемьсот девяносто шестой год, спор о кикимарёнке, интересы которого представляло болото. Целиком. Суд, замечу, болото выслушал. Полагаю, девятилетнего оборотня мы тоже как-нибудь выслушаем.

В приёмной, куда супруги вышли думать, обнаружилась идиллия. Тима, размотавший шарф, двигал по доске фигуры, а напротив сидел Кодекс в человеческом облике и проигрывал. Судя по лицу ворона, проигрывал он не нарочно, что делало картину ещё прекраснее. Роль потерянного коня исполняла крышечка от лимонада.

– Мам, я выигрываю у ворона, – сообщил Тима. Шарф на подбородке, как выяснилось, не мешал улыбке доходить до глаз. – Кодекс думает на сорок ходов вперёд, но только по правилам. А я по правилам не умею, и это его ломает.

– Это меня не ломает, – с достоинством возразил Кодекс. – Это меня кар-ректирует.

Волковы посмотрели на сына, потом друг на друга. И Светлана приняла решение за двоих.

– Мы согласны. Оба.

Клим кивнул молча. И только уже в дверях, пропустив вперёд жену и сына, мужчина обернулся и спросил у Анастасии вполголоса, с такой неуклюжей прямотой, с какой большие и сильные люди спрашивают о самом важном.

– А он вам скажет? Ну… то, чего нам не говорит. Вы ж ему чужая.

– Не знаю, – честно ответила Анастасия. – Но у чужих есть одно преимущество, Клим. Нам не страшно делать больно ответом.

Горан появился в агентстве в тот момент, когда Волковы уже ушли, и застал всех сотрудников за бурным обсуждением, напоминавшим малый военно-юридически-ведьмовской совет по делу оборотнёнка. Забава пересказывала наблюдения, Кодекс конспектировал и корректировал, Анастасия слушала и задавала наводящие вопросы.

– …и он не боится внутреннего волка, вот что главное! – Забава размахивала ложкой, как указкой. – Он мне сам сказал, что волк хороший, волк тёплый, у волка нюх и всё понятно. Тимофей боится застревать, говорит, что «Посередине хуже всего. Посередине я никто, и очень громко». Я спросила, что громко, а он говорит: «Всё. Посередине всё очень громко, и я не помещаюсь».

Ведьмочка разжала пальцы, и ложка сначала повисла а воздухе, а потом по волшебной инерции сделала новый круг, уже без всякой помощи Забавы.

– А ещё он спросил меня, кем работает вон тот дядя, который ворон. Я говорю, что Кодекс и ворон, и человек, и вообще секретарь. А Тимка так шёпотом: «И как он выбрал?» Понимаете? Он думает, что надо выбрать. Навсегда. Что посередине жить нельзя.