Анастасия прижалась ухом к груди мужа, просто постоять так, минуту, не больше, и услышала знакомое. Три ритма, сплетённые в один, чуть сбивчивый, как оркестр, вечно настраивающийся и оттого живой.

– Слышно? – спросил Горан ей в макушку.

– Всех. – Анастасия подняла голову и заглянула ему в глаза, обращаясь к троим сразу. – Знаешь, чего я хочу? Чтобы вы сегодня не прятались. Ни один. Мы с тобой весь вечер говорили про ребёнка, которому нужно, чтобы его принимали целиком. Так вот, начнём с тебя. Целиком, Гор, со всем твоим невозможным характером в трёх экземплярах.

Горынский выдохнул, медленно, будто избавлялся от того, что держал при себе годами, и притянул жену к себе.

– Ты не представляешь, – голос его ушёл вниз, в низкий бархатный тон, от которого у неё всегда теплело в груди, – как давно я ждал, чтобы ты сказала это именно так. Не «я привыкла» или не «я не против». А вот так «целиком».

– Я долго училась, – призналась она ему в плечо. – У меня были худшие учителя. Контракт и гордость.

– У меня страшнее, – муж ехидно улыбнулся, и в его зелёных глазах промелькнули золотые искорки, – тысяча лет родовой скромности.

– Горынские и скромность?

– Мы скромно считаем себя лучше всех.

Анастасия рассмеялась, и её смех перешёл в тихий вздох, когда его теплые ладони, невозможно осторожные для существа, способного сжечь всё на свете, легли ей на спину. Дальше слова стали короче, а потом почти закончились, и остались свет лампы, дыхание и голоса. Три голоса одного мужа, звучавшие по очереди и вместе.

Карий шёпот у виска, тихий и надёжный. Жёлтое сонное тепло где-то у плеча, бормочущее что-то бесконечно ласковое про «наконец-то» и «никуда не отпущу». И зелёные искры смеха у самого уха. Змей и здесь не удержался от комментария, но впервые за всё время брака Анастасия была с ним полностью согласна.

– Смотри на меня, – попросила она в какой-то момент, повторяя его слова.

И в полумраке она увидела то, что видела лишь дважды и от чего у неё каждый раз перехватывало дыхание. Три огня в его глазах сходились в один. Ни карий, ни жёлтый, ни зелёный, а тот самый, без названия, который бывает у огня в очаге, когда в доме все дома.

– Я люблю тебя, – сказала она этому огню. – Всех. Целиком.

– Знаю, – ответили ей три голоса одним.

Город за окном жил своей жизнью. Фонари гнали по потолку медленные тени, и где-то далеко, за лесами, над Лютым Долом всходила щербатая, идущая на убыль луна. Самая безопасная из лун, под которой хорошо спится волчатам и всем, кто наконец перестал караулить сам себя.

Утро было поздним, воскресным по ощущению, хотя на календаре значилась суббота. Анастасия проснулась от запаха сырников. Ныч восстанавливал душевное равновесие проверенным способом. На подушке рядом с ней лежала записка, придавленная её собственной брошью.

«Ушёл за сметаной. Все трое согласны, что вчера был лучший вечер за тысячу лет. Змей просил передать отдельно, что он говорил это первым. Г.»

Анастасия лежала, улыбаясь в потолок, и думала, что ответа на главный вопрос у них по-прежнему нет. Ни «да», ни «когда», ни «что покажет архив». Но впервые вопрос не лежал между ними, как межевой камень. Он лежал перед ними, как дорога.

Разница, как она и сказала вчера, была большая.

Запрос в Родословную Палату подписали в четверг, всеми тремя сущностями единогласно, о чём Кодекс сделал отметку в журнале. Во вторник пришло разрешение. В среду ворон отбыл в Навь с командировочным предписанием, двумя бутербродами от Забавы и списком вопросов от Горынской.

Вернулся он в четверг вечером в человеческом облике, но со взъерошенностью, пробивавшейся даже сквозь идеальную рубашку и жилет, и все в агентстве с порога поняли, что прибыл секретарь с ценной находкой.

– Родовая книга Горынских, – начал он свой увлекательный рассказ, выкладывая на стол Анастасии стопку заверенных выписок. – Ведётся одиннадцать веков. Сохранность кар-тастрофически хорошая, простите, волнуюсь. Я нашёл прадеда «о трёх головах». Вот выписка, тысяча четыреста десятый год, триполярка проявилась на восьмом году жизни, примерно, как у Горана. Нашёл прапрабабку. Оба раза в книге стоит пометка летописца: «о причине же см. лист родовой тайны». Понимаете? Это стандартная практика древних родов, что самое важное выносится на отдельный лист, который вшивается в конец книги и читать который могут только члены рода.

– И? – Горан взволнованно подался вперёд.

– И я, как ваш поверенный, получил доступ. – Кодекс положил на стол последний лист. Им оказался фотографический снимок разворота, заверенный печатью Палаты. – Вот конец родовой книги. Вот корешок. Вот место, где был вшит лист родовой тайны.

На снимке, между двух исписанных вязью страниц, был отчётливо виден узкий рваный гребень. Это всё, что остаётся от страницы, когда её выдирают. Не вырезают аккуратно, не вспарывают по нитке, а выдирают, быстро и с силой.

– Его нет, – сказал Кодекс в полной тишине. – Листа родовой тайны рода Горынских не существует с неустановленного времени. Хранители Палаты в ужасе. У них значится, что книга цела, последняя сверка происходила шестьдесят лет назад, доступ к родовым книгам строжайший… Они начали служебное расследование. Обещали поднять журналы выдачи за все годы, но это займёт время. Одиннадцать веков как никак.

Анастасия смотрела на рваный гребень на снимке, и внутри у неё всё медленно холодело, точно так же, как леденела брошь на лацкане её пиджака.

Страница с ответом на главный вопрос их будущего существовала. Кто-то выдрал её из книги. И этот кто-то очень не хотел, чтобы страницу прочли.

– Гор, – тихо сказала Горынская. – Твоя мать может об этом что-то знать?

Муж не ответил, глаза его были тёмными, без единой искры.

За окном, далеко над крышами, что-то мелькнуло на фоне луны. Возможно, птица. Или же просто померещилось. А возможно, где-то там, в холодной высоте, уже шла на снижение говорящая ступа, и разговор, которого род Горынских ждал и боялся тридцать лет, летел к ним со скоростью попутного ветра.

Дело №7. Дело об участке №13

Эпизод 3. «Дело об участке №13»

Свекровь не приезжала.

Шла вторая неделя с записки, и ожидание в агентстве «Последний шанс» из острого сделалось хроническим. Первые дни все вздрагивали от каждого колокольчика. Потом перестали вздрагивать. Потом Ныч скорбно скормил Запечкину первую партию примирительных расстегаев. «Продукт стратегического назначения не должен черстветь». И тут же завёл вторую.

К концу второй недели контора жила в состоянии, которое Анастасия определила как «осада без противника». Все на постах, провизия печётся, а неприятеля всё нет, и это хуже всего.

– Может, она передумала? – с надеждой спросила Забава в пятницу.

– Матушка не передумывает, – отозвался Горан из-за газеты. – Матушка выдерживает паузу. Это разные искусства, и вторым она владеет в совершенстве. Когда я в детстве разбил её любимое зеркало, она молчала месяц. Я сознался на девятый день, сам, во всём, включая то, чего не делал.

– Ужас какой.

– Педагогика, – вздохнул Горан. – Древняя школа.

Поэтому, когда в субботу на рассвете Забава и Кодекс грузились в служебный автомобиль, предоставленный им начальством, провожать их вышло всё агентство, и в проводах сквозило плохо скрытое чувство, что уезжают счастливчики с осадного положения на волю.

– Так, – Забава пересчитывала поклажу. – Пряники – раз. Гостинцы наставнику – два. Платье красивое – три, четыре, пять. Кодекс, а ты чего взял?

– Смену одежду и два справочника.

– На выходной?!

– Справочники, – с достоинством ответил ворон, – по пчеловодству. Видишь ли, я давно не был на пасеке, и ничего о ней не читал. А я хочу соответствовать.

– Ты переписывался с наставником восемь лет и ни разу не приехал? – поразилась Забава. – Почему?