На обратной дороге Тимка уснул на заднем сиденье между родителями, привалившись к материнскому плечу и держа отца за рукав, видимо, на всякий случай, чтобы никто не ушёл, пока он спит. Шарф лежал у него на коленях, свёрнутый. Не выброшен, и Анастасия отметила это особо. Просто снят с вечного дежурства.

Слушание по делу Волковых Макошь назначила на вторник, и зал в этот раз был почти пуст. Опекунские споры богиня закрывала от публики.

Присутствовали лишь родители, старейшина Лютого Дола как представитель стаи, городской лекарь-вампир в пенсне и ещё был поставлен отдельный стол, приставленный сбоку по особому ходатайству, за которым сидели Анастасия и Тимофей Волков, мальчик-волчонок девяти лет от роду, в длинном шарфе.

Ходатайство «о признании несовершеннолетнего самостоятельной стороной с правом быть выслушанным» Макошь изучала долго, а потом подняла глаза на Горынскую.

– Анастасия Олеговна, вам известно, что подобное удовлетворялось четырежды за последние пятьсот лет?

– Известно, ваша светлость. Во всех четырёх случаях решение оказалось единственным исполнимым. Стороны, которых не выслушали, имеют свойство исполнять чужие решения… творчески.

– Хм. – Макошь перевела взгляд на мальчика. – А вам, Тимофей Климович, известно, что говорить в этом зале можно только правду? Не «правильное», не «как мама с папой хотят». Правду.

Тимка встал, посмотрел на мать, на отца, на деда-вожака в дальнем углу. И размотал шарф. Совсем.

– Известно, – сказал он сипло. – Я поэтому и боялся сюда идти. А теперь не боюсь. Можно?

– Нужно, – сказала Макошь.

Родители выступали первыми, и надо отдать им должное, после недели встреч, осмотров и разговоров они оба говорили тише и слушали больше, чем в день прихода в агентство. Но говорили всё то же, что уклад против города, шкура против штор. Потом лекарь зачитал заключение о «целесообразности минимизации оборотов и сокращении поголовья оборотней в регионе». Потом вожак Волков-старший сказал своё веское: «Стая примет и выправит», – и покосился на внука так, будто слово «выправит» ему самому сегодня нравилось меньше, чем неделю назад.

– Тимофей, – сказала Макошь. – Ваша очередь.

Мальчик вышел на середину. Шарф остался лежать на столе рядом с Горынской.

– Я тут послушал всех, – начал он, – и понял, что вы все делите не меня. Вы делите, кем мне быть. Папа хочет, чтоб я был волком. Мама хочет, чтоб я был мальчик, который справился с волком. Доктор-вампир хочет, чтоб волков вообще не было, только он говорит это красивыми словами. А я… – Тимка сглотнул, но голоса не потерял. – А я – и то, и то. Я это недавно понял. Мне один… один ворон объяснил, что посередине – это не ошибка, а дверь, просто моя пока хлопает и сквозит. Так вот. Я хочу починить дверь, а не заколотить её и не выломать. Для этого мне нужно и туда, и туда. У папы в стае я хочу научиться не бояться волка, там никто волка не боится, я видел, там волчата им играют, как я на велике или самокате, почти тоже самое. А у мамы я хочу школу, и чтобы по вечерам она читала вслух, она смешно читает за всех разными голосами. И ещё к бабушке Ярне, она травница, она сказала «привези», значит, ей правда интересно, а не для суда. – Оборотнёнок перевёл дух. – Только у меня условие. К обоим, к родителям. Чтобы, когда я у папы, мама не звонила каждый час проверять, цел ли я. И чтобы когда я у мамы, папа не говорил про город «эта ваша конура». Потому что я тогда посередине не в двери, а в щели. А в щели, – Тимка вдруг посмотрел прямо на Макошь, – в щели очень громко, ваша светлость. Вы не представляете, как громко.

В зале было слышно, как потрескивает свеча у судейского стола.

Макошь молчала долго, по меркам её заседаний неслыханно долго. Потом взяла веретено, повертела в пальцах, отложила.

– Суд выносит решение, – сказала она. – Опека совместная, проживание – на два дома, порядок – по графику лунного месяца. Полнолуния и неделя до будет в стае Лютого Дола, под началом знахарки Ярны. Во время учёбы Тимофей Волков будет жить в городе. Изменение графика, только с согласия всех троих, включая Тимофея Климовича. Сторонам предписывается, – богиня заглянула в записи, и Анастасии показалось, что в углу судейского рта дрогнули едва заметной улыбкой губы, – воздерживаться от проверочных звонков чаще одного в день и от слова «конура» бессрочно. Заключение о минимизации оборотов суд отклоняет как противоречащее природе несовершеннолетнего. Дверям, Тимофей Климович, положено открываться. Заколоченные двери суд не утверждает.

Звякнул колокольчик, оповещая о завершении процесса.

А потом случилось то, чего протокол не предусматривал. Клим Волков, огромный, в тесном пиджаке, пересёк зал, опустился перед сыном на корточки, и стало видно, что глаза у них одинаковые, жёлто-серые, и сказал:

– Про конуру, ты меня прости. И про шарф я не знал. Расскажешь мне? Не сейчас, у костра.

– У костра всё расскажу, – солидно ответил Тимка. – У огня чинов и возраста нет.

Старый вожак в углу крякнул в кулак, и стало ясно, что внук в стае приживётся.

Горан встретил Анастасию после заседания, и возвращались домой супруги Горынские, как обычно пешком, через мост.

– Я вот смотрел на этого мальчика и примерял, – начал Горан сразу без обиняков, – Прикидывал на нашего. Гипотетического. – Муж опёрся о перила.

Вода внизу несла огни фонарей, растягивая их в дрожащие нити.

– И вот что я тебе скажу, Настя. Я сегодня понял про свой страх. Он другой, чем твой. Ты боишься, что ребёнку будет плохо. А я боюсь… – муж усмехнулся в темноту, – я боюсь, что буду как Клим. И я стану выправлять ребёнка, потому что у меня внутри сидит своя стая с укладом. Род, кровь, князь. «Горынские не плачут, Горынские держат». И когда мой сын застрянет посередине и завоет, я вместо «иди сюда» скажу ему «держи перекид, ты же Горынский, а не слабак». Потому что мне так говорили, потому что это единственный язык, на котором со мной разговаривало моё детство. Все три моих детства.

Анастасия встала с ним рядом, прижалась плечом к плечу.

– А я сегодня поняла другое, – сказала она. – Я всю неделю говорила себе, что боюсь триполярки. А на суде, когда Тимка сказал про щель, в которой громко, я вдруг подумала, что вот сидит такой ребёнок, у которого всё «не так». Его луна ломает, ему дико страшно, а родители его делят. Но он справляется несмотря ни на что. И не потому, что его сдерживают и выправляют по укладу. А потому, что нашлись люди, которые сказали ему, что он не ошибка, а дверь. – Анастасия повернулась к мужу. – Гор, я боялась не тех вещей, какого-то странного диагноза, а бояться надо одиночества. Ребёнок с тремя голосами – это просто ребёнок, которому будет труднее и интереснее, чем другим. Ребёнок с одним голосом, которого никто не слышит, вот кому по-настоящему громко. А у нашего… у нашего гипотетического… – слово царапнуло, и Анастасия упрямо договорила, – у него будешь ты, который знает это состояние изнутри. И будет мама, которая умеет добиваться, чтобы выслушали. И дядя Кодекс объяснит про двери и петли. И Забава обнимет раньше, чем подумает. Это всё не гарантия, Гор. Но это уже не одиночество.

Муж смотрел на неё, и в темноте глаза его теплились всеми тремя огнями сразу. Карий, жёлтый, зелёный с золотыми искрами.

– Это ещё не «да»? – тихо уточнил он.

– Это ещё не «да». Это «я больше не говорю “нет”». Разница большая. – Анастасия помолчала. – И сначала архив, Гор. Я не отступлюсь, мы должны узнать, что скрывает твоя мать. Не для того, чтобы передумать. Для того, чтобы, когда наш ребёнок. Гипотетический. Когда этот ребёнок спросит «почему я такой», мы не отвечали ему заученной фразой про причудливую древнюю кровь. Цепочка молчания на нашем ребёнке закончится. Вот это – моё единственное условие.

– Принято единогласно, – сказал Горан хрипло. – Тремя голосами принято.

Дома Горынские не зажигали верхний свет, им хватило лампы в дальнем углу спальни и огней города за не зашторенным окном. Анастасия потом не смогла бы сказать, кто первым сделал шаг. Наверное, оба, как это бывает, когда шаг назрел давно и ждал только окончания всех слов и взглядов друг на друга.