Горан прошёл в кабинет и сел, не в своё любимое и удобное кресло, а на подоконник рядом с умирающим фикусом, что было на него абсолютно не похоже.

– Клим этот, – сказал Горынский без предисловий. – Я его встретил внизу, у выхода. Он стоял и смотрел на вывеску. Минут десять стоял. Потом спросил меня, он меня же не знает, просто увидел, что я отсюда, и спросил: «Слышь, брат, а бывало у тебя, чтоб ты всё делал как отец учил, как деды делали, всё правильно делал, а твоему собственному щенку от твоего правильного только хуже?» – Горан тяжело вздохнул. – Я ему сказал, что у меня нет детей. И Клим сказал, что мне «Повезло. Не с чем ошибаться».

Никто не ответил. Забава было хотела возразить, но поймала взгляд ворона и передумала говорить.

– Он не прав, – продолжил Горан глядя на несчастный фикус. – Не «повезло». Волков борется за сына неуклюже, глупо, через силу, поперёк жены, но он борется, у него есть за кого. Он ошибается о живого сына, а я стою рядом, весь такой правильный, с тремя головами мудрости, и ошибаться мне не о кого. – Горынский поднял глаза на Анастасию. – Я больше не хочу «не с чем ошибаться», Настя. Я это сегодня понял окончательно, стоя у агентства с этим растерянным матёрым волком. Не полушутя, как тогда, с лошадкой. А всерьёз.

Анастасия почувствовала, как брошь на лацкане потеплела, и машинально погладила её пальцами.

– Забава, Кодекс, – сказала Горынская, не отводя глаз от мужа. – Рабочий день окончен.

Помощницу и ворона вымело из агентства с деликатностью, на которую Забава была способна раз в год, то есть ведьмочка уронила всего один стул и забыла всего одну сумку, за которой вернулась всего один раз.

Горынские остались вдвоём. За окном уже зажигались фонари.

– Я тебя слышу, – сказала Анастасия. – И я не буду отвечать «мне нужно свериться с картой», потому что это была отговорка, а ты честен, и я тоже буду. – Она набрала воздуха, как перед прыжком в холодную воду. – Гор, я боюсь не ребёнка. Я боюсь, что у него будет три голоса.

Слово вышло наружу и встало посреди кабинета, большое и неудобное слово.

– Триполярка, – спокойным голосом озвучил её мысли Горан.

– Триполярка. – Анастасия заставила себя не отводить взгляд. – Я люблю вас троих. Всех. Ты знаешь. Но ты взрослый, Гор, у тебя было время договориться с самим собой, и то я вижу, чего вам стоит иногда ужиться в одной голове. А теперь представь, что это будет в ребёнке, который спит в шарфе, чтобы караулить сам себя, который «посередине не помещается». Тиму Волкова луна ломает раз в месяц. А если нашего будет ломать натрое каждый день? И я даже не смогу ему объяснить, что с ним происходит. Потому что, и вот тут, Гор, самое страшное, этого не можешь объяснить даже ты. Откуда она у тебя? Почему? Передаётся ли? Ты не знаешь. Твоя мать отвечает заученной фразой. Ваше семейное предание – это три строчки и туман. Я юрист, я не подписываю договоры, в которых главный пункт заляпан чернилами. А ты предлагаешь мне подписать вслепую самый важный контракт в моей жизни.

– Знаешь, что самое обидное? – ответил Горынский. – Что ты права по всем пунктам, а я всё равно хочу спорить. – Он встал с подоконника, подошёл, взял её руки в свои, большие и надёжные, пахнущие дымом и огнём. – Спорить не буду, буду выяснять. Ты сказала, что наш главный пункт заляпан чернилами. Значит, будем его отмывать. Архивы, предания, матушка, всё, что есть. Ты умеешь добывать правду из документов, я умею быть упрямым в трёх экземплярах. – Горан наклонился и коснулся лбом её лба. – Только одно пообещай, что «я боюсь» не превратится обратно в «мне нужно свериться с картой». Мы решили, что боимся вслух. Оба.

– Боимся вслух, – повторила Анастасия. – Договорились.

И только по дороге домой, уже на мосту, она сообразила, что впервые после трёх лет брака они с мужем заключили соглашение, которое ни один из них не потребовал оформить письменно.

Лютый Дол встретил гостей запахом хвои и дыма. Стая жила на дальнем краю леса, в крепких домах вокруг утоптанной площади, а из-за заборов и с крылечек на автомобиль агентства с трехглавым гербом и надписью «Последний шанс» смотрели так, что сомнений не оставалось, что городских юристов тут ждали примерно, как бешенство или чуму.

Вожак, Волков-старший, оказался седым, кряжистым и наружно спокойным, как валун. Он выслушал Анастасию на крыльце, не приглашая в дом. Горынская отметила это, но не подала виду. А потом Волков-старший сказал:

– Стая волчат не судит и чужим судам не выдаёт. Так было всегда.

– Никто никого не судит, – возразила Анастасия. – Суд решает, где мальчику жить. А я приехала посмотреть, что вы можете ему предложить. Ваш сын говорит, что ваша стая выправит. Покажите мне, что именно это значит. Потому что пока «традиционный уклад» в этом деле выглядит как слова, которыми один взрослый бьёт другого.

Вожак помолчал размышляя, потом повернулся и бросил через плечо:

– Идём. Покажу.

Показывал он два часа. Молодняк, гонявший наперегонки по опушке в обеих шкурах вперемешку, с гвалтом и без всякого страха. И мальчишки, и девчонки, и волчата разного возраста. Старую Ярну, стайную знахарку, у которой на стене висели пучки трав от «лунной трясучки» и которая, посмотрев на Анастасию долгим жёлтым взглядом, сказала: «Тимку-то привези. Не суду, а мне привези». Костровой круг, где по праздникам вся стая, от вожака до последнего волчонка, сидела вперемежку, потому что «у огня чинов и возраста нет».

А под конец, у ворот, старый вожак сказал, глядя в лес, не на гостью:

– Клим у меня второй сын. Первого я по укладу растил, без поблажек. Хороший волк вышел. Крепкий. В гости приезжает раз в год, на поминальный костёр, и уезжает до темноты. – Волков-старший набрал воздуха в грудь и шумно выдохнул. – Уклад – он греет крепко, как зимняя шкура. А кто в него не влез, тот, выходит, голый на морозе, и виноватым мы привыкли считать его, а не шкуру. Я стар это менять. Но если суд твой найдёт, как Тимке жить, чтоб и шкура, и не по шву… я перечить не стану. Так и передай сыну. Сам-то я ему такого сказать не сумею, язык не по этим словам тёсан.

Обратно ехали молча. Только на полпути Забава, всю дорогу что-то писавшая, подняла голову:

– Анастасия Олеговна, а ведь они все хорошие. Вот что ужасно. Хоть бы кто-нибудь был плохой, насколько бы всё было проще!

– Запиши эту мысль отдельно, – серьёзно сказала Анастасия. – Крупными буквами. Это лучшее определение семейного права из всех, что я слышала.

Городской жизни Тимофея был посвящён весь следующий день. Квартира со светонепроницаемыми шторами, Анастасия отметила их и промолчала. Потом была школа«для детей с особенностями оборота», где на стенах висели успокаивающие пейзажи и расписание дыхательных практик. А заправлял клиникой интеллигентный вампир-лекарь в пенсне, который говорил о «протоколах сдерживания» и «мягкой коррекции лунной зависимости».

– Сдерживания? – переспросила Анастасия.

– Ну разумеется. – Лекарь поправил пенсне. – Современный подход, моя личная разработка. Обращение – это всегда стресс, стресс следует минимизировать. Наши воспитанники к четырнадцати годам практически не оборачиваются.

– А чего они хотят сами, ваши воспитанники?

– Простите?

– Ничего. Продолжайте.

Тимка на всё это смотрел из-под шарфа, глубоко спрятав в него нос, по самые глаза. Раскрылся мальчик только под вечер, в агентстве, куда его завезли «на полчаса, пока мама с бумагами», и где он немедленно уселся напротив ворона доигрывать позавчерашнюю партию.

– Дядя Кодекс, – спросил он между ходами, – а вот когда ты ворон, человек куда девается?

– Никуда, – ответил Кодекс, двигая ладью. – Он смотрит. Ждёт своей очереди. Мы, видишь ли, не сменяем друг друга, а скорее… уступаем место у окна.

– И тебе не страшно? Что один из вас однажды не уступит?

Ворон-юноша поднял глаза от доски. В приёмной было тихо. Забава замерла с чайником, Анастасия – с папкой, и обе сделали вид, что очень заняты.