– Ваша светлость, ответчик прав во всём, что он перечислил, – начала Анастасия, и по залу прошёл удивлённый шепоток. – Желания все исполнены, все они высшего качества. Даже годовщины соблюдены. Защита проделала прекрасную работу, доказывая то, чего никто не оспаривал. – Она развязала тесёмки. – Мы оспариваем другое. Позвольте зачитать выписки из реестра Гильдии исполнителей желаний. Все внутренние пометки господина Сирача при выборе варианта исполнения.

Анастасия читала недолго, всего три записи, по одной на желание. «Отклонено: недостаточно эффектно». «Отклонено: неэффектно». «Отклонено: банально». В зале становилось всё тише, и в этой тишине каждое «отклонено» падало, как капля дождя в пустое ведро.

– Обратите внимание, ваша светлость, что среди отклонённых вариантов есть рента, на которую можно жить. А также лицо, которое любят близкие, и здоровое долголетие. Всё то, о чём истица, как следует из её показаний и показаний свидетелей, говорила мужу все пятнадцать лет. Исполнитель эти варианты видел, и они записаны его собственной волей. Господин Сирач их рассмотрел и тут же отклонил, так как они не эффектны. Не потому, что они противоречили желаниям жены, а потому, что они противоречили его представлению о том, как должен выглядеть итоговый результат. – Анастасия закрыла папку. – Защита спрашивала нас «в чём претензия, если исполнено всё?». Отвечаю: претензия в том, что во всех трёх случаях у ответчика был выбор между «эффектно» и «нужно жене». Нужно его любимому человеку. И все три раза господин Сирач выбрал «эффектно». Брак, ваша светлость, – это же не витрина достижений. Подвал золота, которым нельзя расплатиться. Лицо, которое не узнаёт родная мать, и вечные двадцать лет, в которых человек заперт, как в лампе. Истица пятнадцать лет прожила внутри чужого праздника с фейерверками. Я прошу суд о том, чтобы признать, что буква желаний соблюдена безупречно. Но их суть и истина нарушены трижды.

Горынская села на своём место. Селим смотрел на неё, и триумфальная фиолетовая арка над его плечами медленно расползалась на отдельные дымные лоскуты.

– Ответчик, – обратилась Макошь к Селиму. – Вам есть что возразить по существу представленных пометок?

Джинн поднялся, хотел открыть рот, но тут же закрыл. В зале было так тихо, что слышалось, как русалки в первом ряду дышали через раз.

– Эти пометки… – начал джинн привычным торжественным голосом, и голос впервые его подвёл, съехал на полтона вниз, на человеческий. – Эти пометки делает каждый мастер. Мы всегда выбираем лучший вариант. Так нас учили шесть поколений мастеров. Я следовал заветам мудрейших. Желание клиента – это глина, результат мастера – скульптура. Если бы я исполнял буквально и скучно, то любой в Гильдии сказал бы, что я…

Селим остановился и посмотрел на жену, в первый раз за всё заседание посмотрел прямо на Любовь, а не на суд, не на публику, не на Горынскую.

– Любочка, а ты правда хотела обычную ренту?

– Я хотела перестать бояться конца месяца, Селим, – тихо произнесла госпожа Сирач. – Мне было всё равно, как это называется.

– А лицо…?

– Мне нравилось моё. У меня была мамина улыбка. Была.

Джинн в шестом поколении, исполнитель первой категории, лицензия номер триста три дробь-дым, стоял посреди зала суда, и было видно, как внутри него медленно, со скрежетом, разворачивается мысль, для которой за шесть поколений никто не придумал ни правил, ни уроков.

– Я не спрашивал, – произнёс он. – Ни разу. Но знаете почему, ваша светлость? Я сейчас понял. Вот только что, стоя тут. Я боялся. Мастер, который боится. Вам смешно, да? Я боялся, что если спрошу её, чего она хочет на самом деле… – Селим усмехнулся косо и уже без всякого торжества, – …то услышу: «не тебя». Что всё, что ей нужно, какой-нибудь другой, обычный, бездымный человек, и он сможет дать ей многое без всяких лицензий. Поэтому я делал то, чего точно не может никто, кроме меня, чтобы ей никто не понадобился.

В зале не аплодировали. Даже дым у рукавов Селима лежал смирно.

Макошь помолчала, глядя на весы, на которых, как знала Анастасия, взвешивались вовсе не бумаги.

– Суд выносит решение, – сказала богиня. – Брак расторгнуть. Требование истицы удовлетворить и признать исполнение брачных желаний надлежащим по букве и ненадлежащим по духу, о чём и следует внести запись в реестр Гильдии исполнителей желаний. – Богиня посмотрела на джинна, и взгляд её чуть смягчился, самую малость, как у пряхи судьбы, заметившей в пряже живую нить. – Раздел имущества произвести по соглашению сторон. И, господин Сирач. Суду известно о вашем пари. Суды пари не разрешают. Но веретено моё просило передать, что мастер-исполнитель, который научился спрашивать о желаниях, поднимается на категорию выше. Такой записи в реестрах Гильдии нет. А стоило бы завести.

Колокольчик звякнул, знаменуя окончание процесса. Публика повалила к выходу, обмениваясь впечатлениями. Русалки допивали чай с клюквой в сахаре, уже не страшась Макоши. Делегация Гильдии удалялась в глубокой дымной задумчивости. Селим подошёл к Анастасии, когда зал почти опустел.

– Пари есть пари, – сказал джинн, растерявший весь свой дымный пафос, но с достоинством, которое, как выяснилось, у него имелось и без всякого напускного блеска. – Одно желание, госпожа Горынская. Любое, без ограничений. Слово джинна. Формулируйте, что хотите, и я исполню его точно, слово в слово, без фирменных приёмов.

Анастасия посмотрела на Селима, потом на Горана у колонны, и снова на джинна.

– Не сейчас.

– Простите?

– Желание, господин Сирач, – Горынская застегнула портфель, – это, как выяснилось на сегодняшнем заседании, очень ответственная вещь. Формулировать его сгоряча, не разобравшись, чего хочешь на самом деле, прямой путь в подвал с золотом. Я пока подожду. Оно ведь не сгорит?

– Слово джинна не имеет срока давности, – Селим с почтением поклонился. – Оно будет ждать вас, госпожа Горынская. Столько, сколько потребуется. И знаете… спасибо. За самый дорогой урок из всех, что я не заказывал у судьбы.

Господин Сирач растёкся дымом прямо посреди зала, в последний раз позволив себе немного карнавального торжества, и втянулся в замочную скважину.

– Он мне даже понравился в итоге, – сказала подошедшая Забава. – В самом конце. Чуть-чуть.

– Людям и нелюдям вообще свойственно нравиться, когда они перестают строить из себя неизвестно кого, – заметилКодекс . – Закономерность.

Любовь Сирач догнала Анастасию уже на ступенях суда. Отполированное лицо её было прежним. Вечные двадцать лет никуда не делись, но что-то в нём перестроилось изнутри, как в комнате, где наконец передвинули мебель по-своему.

– Я хотела поблагодарить. – клиентка протянула руку, помедлила и добавила, – И спросить. Вы ведь слышали, что сказал мой муж. Скажите честно, как человек со стороны, этот брак можно было починить? Тогда, давно, если бы кто-то из нас спросил первым.

По ступеням мимо них по своим важным делам тёк судебный люд. Домовые с портфелями, от чего-то заплаканная полуденица, пристав-леший с термосом, уже изъятым у русалок, как нарушение регламента.

– Не знаю, – честно призналась Горынская. – Я адвокат, а не гадалка. Но я знаю, что вопросы, которые не задали вовремя, не пропадают. Они лежат, как золото в подвале. Вроде бы есть-пить не просят, а жить страшно мешают. Вы свой вопрос сегодня задали. Поздно для брака, но в самый раз для всего остального.

– Я записалась на курсы садоводов, – поделилась новостями Любовь, – Представляете, всю жизнь хотела возиться с землёй, а муж мне сотворил зимний сад, где всё цвело само и трогать запрещено правилами ухода. Так вот, я этот сад разберу до последнего самополивающегося горшочка. И посажу обычную смородину, которая имеет полное право у меня не выжить. Или орхидеи буду выращивать, так даже лучше. Или кактус. Или посажу яблоневый сад. Мой сад яблонь и груш, моими руками.

– Отличный план, – поддержала решение клиентки Анастасия. – С точки зрения юриспруденции, безупречный. Полное восстановление в правах. Включая право на собственные ошибки.