Забава любовно протёрла «Живицу-3» хлопковой влажной тряпочкой.

– Похвально, – сказала Анастасия из кабинета. – Только почему она такая большая? У неё дверца, как у печки.

– Это не дверца, это загрузочный люк! Продавец сказал, модель разработана для застав богатырских дружин. Тридцать чашек за один цикл!

– Нас всего четверо.

– Запас, Анастасия Олеговна, карман не тянет!

Пока Забава возилась с люком, в дверь постучали. Деликатно, трижды, с равными промежутками.

Запечкин вошёл, снял картуз, покосился на «Живицу-3» с уважением человека, признающего чужую основательность, и выложил на стол папку.

– Форма семнадцать-бэ. Зарегистрирована, номер входящий присвоен, копия – вам. С этой минуты ваш… предмет… хранится законно. – домовой помялся, что было на него совершенно не похоже. – И ещё. Я тут навёл справки. Неофициально, по своим каналам.

Анастасия вышла из кабинета, даже Горан отложил петли и взглянул на домового.

– Слушаем, Аристарх Фомич.

– В казённых архивах, – домовой понизил голос, хотя подслушивать в этих стенах было решительно некому, – значится семнадцать случаев за последние триста лет, когда лицам вручались подобные… сувениры с иглой. Так вот, ни в одном из семнадцати случаев за вручением не последовало нападения. Ни в одном. Понимаете?

– Не совсем, – призналась Забава, замерев с ложкой кофе на весу.

– Нападение – жест врага, барышня. А это… – Запечкин побарабанил пальцами по папке, подбирая формулировку из какого-то очень старого, очень осторожного словаря. – Это жест игрока, приглашающего к столу. Все семнадцать случаев закончились не войной, а переговорами. Разными по исходу, замечу. Но всё-таки переговорами. Тот, кто прислал вам яйцо, не угрожает. Он лишь сообщает, что готов разговаривать, и ждёт, когда вы созреете спросить, о чём-то его.

Стало очень тихо. Даже «Живица-3» перестала булькать и мигать огнями, словно тоже прислушивалась к словам домового.

– Спасибо, Аристарх Фомич, – поблагодарила Анастасия. – Это ценные сведения.

– Это тревожные сведения, – поправил домовой. – Ценными они станут, когда вы решите, что с ними делать. Честь имею. Кофе, к слову, у вас нынче пахнет прилично, поздравляю с приобретением.

– Останетесь на кофе, любезный Аристарх Фомич, или на любимый чай?

– Нет-с, дела.

Когда за домовым закрылась дверь, Забава разлила кофе по чашкам. «Живица-3» выдала первый цикл без единого взрыва, что было единодушно признано добрым знаком. А затем ведьмочка, так между прочим, спросила, задавая вопрос сразу всем и никому.

– А о чём с таким… вообще разговаривают?

– О долгах, – сообщил Горан, глядя в окно. Глаза у мужа были тёмные-тёмные, все три его сущности молчали в кои-то веки согласно. – С такими, как он, всегда разговаривают о долгах. Вопрос только в том, кто, кому и что задолжал на самом деле. И сдаётся мне, в нашей семье полный список должников знает только один человек. И этот человек сорок лет отвечает на все вопросы фразой про причудливую древнюю кровь.

Кодекс вздохнул и на всякий случай пододвинул к себе описную книгу. Опыт подсказывал ему, что списки скоро понадобятся.

Ночь перед судом выдалась бессонной, и виновата в этом была не тревога за дело, дело как раз стояло крепко, на трёх заверенных «отклонено», как на трёх китах.

Анастасия сидела на кухне с остывшим чаем и в четвёртый раз перечитывала выписанную в своём блокноте короткую фразу, записанную ещё на прошлой неделе, так, между делом: «Боялся услышать ответ – заменял вопрос фейерверком».

Горан вошёл, щурясь от света, в старом халате с драконами, которых Забава называла «его младшими родственниками», и поставил кипятится чайник.

– Не спится? – участливо спросил муж.

– Формулирую, – Анастасия постучала карандашом по блокноту. – Завтрашнюю речь, да и не только её.

Горан сел напротив. Глаза его были карими, спокойными, но где-то в глубине, на самом дне, дежурили и остальные двое. Анастасия давно научилась это различать.

– Настя, тот вопрос, про лошадку… Я на тебя не давлю. Ты же понимаешь?

– Понимаю. – Горынская повертела карандаш. – Гор, можно я скажу вслух одну вещь? Не решение, а просто вещь, которую думаю. Как твой джинн без всякого фейерверка.

– Он не мой джинн.

– Как наш общий поучительный пример. – Анастасия набрала воздуха в грудь. – Я не боюсь ребёнка. Я даже, кажется, боюсь того, насколько я его не боюсь. Я боюсь другого… – карандаш замер, – я потом скажу, чего, когда сама пойму до конца. Договорились? Мне нужно сначала спросить кое-что у кое-кого, и я пока не знаю, как задать этот вопрос.

– У кого? – Горан, видимо, ничего не понял из её слов и помотал головой.

– Пока не знаю точно. Возможно, у твоей семейной истории. – Горынская посмотрела мужу в глаза. – Ты никогда не рассказывал, откуда у вас в роду… вас трое. Ты сам-то знаешь?

Горан не ответил сразу. Чайник закипел, выключился и уже успел остыть наполовину, а муж всё молчал, и трое в его глазах, кажется, впервые на её памяти совещались о чём-то без обычной пикировки.

– Матушка говорит, что древняя кровь причудлива, – произнёс он спустя полчаса внутренних размышлений. – Всю жизнь говорит. Одной и той же фразой. А когда матушка отвечает одной и той же фразой сорок лет подряд, это значит, что фраза отрепетирована. – Горан невесело усмехнулся. – Видишь, я тоже умею замечать. Просто никогда не спрашивал дальше. У нас с тем джинном выходит, общая школа.

– Выходит. – Анастасия закрыла блокнот. – Вот как мы поступим. Выиграем завтра дело, а потом начнём задавать вопросы. Прямо по списку. Вдвоём.

– Список составитКодекс , – согласно кивнул Горан. – Он обожает списки. Идём спать, завтра тебе побеждать джинна первой категории, а мне – стоять у колонны с гордым видом. Это, между прочим, тоже работа. Ныч вон уже спит, набирается сил стоять.

Анастасия уснула, так и не додумав, у кого именно ей страшнее всего спрашивать.

Утро подсказало бы, если б знало, что вечером в агентство принесут записку.

Зал суда Макоши в понедельник был полон, что для семейных дел случалось нечасто. Слух о пари джинна с адвокатом Горынской разошёлся по Нави со скоростью, доступной только особо пикантным сплетням. На скамьях для публики теснились домовые, две русалки в первом ряду с термосом, делегация Гильдии исполнителей желаний в парадных дымчатых мантиях и, отдельно ото всех, у колонны стоял Горан. Он пришёл «по случайному совпадению маршрута», о чём сообщил с каменным лицом, и теперь стоял, сложив руки на груди, как памятник супружеской поддержке.

Макошь заняла место за судейским столом, на котором, помимо весов и колокольчика, лежало неизменное веретено, и обвела зал взглядом, от которого русалки спрятали термос.

– Слушается дело о расторжении брака госпожи и господина, прости Род, Сирач, – объявила она. – А также, как мне доложили, некое пари, к которому суд отношения не имеет, но о котором почему-то осведомлена вся Навь, включая моё веретено. Стороны, прошу.

Селим Сирач был великолепен, он выступал первым и построил восхитительную защиту. Джинн предъявил суду брачный договор с тремя отметками об исполнении. Он вызвал экспертов Гильдии, подтвердивших, что качество исполнения всех трёх желаний у него высшего уровня. Придраться не к чему, золото без примесей, красота без изъяна, молодость без сбоев. Селим говорил о том, что за пятнадцать лет не пропустил ни одной годовщины свадьбы, ни одной памятной даты, и Анастасия отметила, что это, судя по лицу госпожи Сирач, было правдой. К финалу речи голубоватый с фиолетовым отливом дым из рукавов Селима свернулся в подобие триумфальной арки, и часть публики восторженно зааплодировала.

– Впечатляет, – признала Макошь. – Госпожа Горынская, ваша очередь?

Анастасия поднялась. Аплодировать ей было некому и не за что, у неё не было ни дыма, ни арки, только тяжёлая потёртая папка с тесёмками.