И чтобы перебить сладким очевидную горечь произнесенных невесткой слов Воилада Драгомировна подцепила кончиком чайной ложки немного благоярного мёда, попробовала и закрыла глаза, долго-долго, так сидела, что-то вспоминая, затем открыла глаза, взяла ещё немного янтарного лакомства.

– Хорош медок. Карро. Жив, значит, старый ворон. Это хорошо

И как-то сразу после этих слов мать Горана вписалась в жизнь агентства «Последний шанс» с необычайной лёгкостью, от которой всем было не по себе.

Воилада Драгомировна разобрала с Забавой три зелья, походя объяснив, почему взрывались кофеварки. «Порядок закладки, девочка, бодрость кладут на убывающей луне, кто ж тебя учил на растущей». Забава ходила за ней хвостом, разрываясь между ужасом и обожанием.

Опытная ведьма дважды поспорила с Кодексом о датировке грамоты и один раз даже признала его правоту, потом бедный секретарь обратился птицей и сидел на подоконнике у открытого окна, дышал воздухом. Она инспектировала стряпню Ныча, роняя скупые «годится» и «можно было и лучше», от которых жёлтые глаза мужа то ярко вспыхивали до тухли до грязно-жёлтого, и такого цвета в глазах Ныча, Анастасия не видела ни разу за годы брака.

И только между Гораном и его матерью стояло ударопрочное стекло. Вежливое, прозрачное, звуконепроницаемое, и были все подозрения так считать, что и пуленепробиваемое. Муж говорил с матерью о деле, о погоде, о старой ступе, но никогда не спрашивал про страницу, ни слова не произнёс о личном. Невысказанное повисало в воздухе каждой комнаты, где мать и сын оказывались вдвоём. Анастасия видела, как Воилада Драгомировна смотрит на сына, когда Горан не видит. Как сын смотрит на мать, когда не видит она. По отдельности эти взгляды были красноречивее признаний. Вместе они не совпадали никогда, как будто кто-то нарочно развёл их по разным берегам, чтобы, не приведи судьба, они не встретились.

Отдельная жизнь эти дни шла и во дворе, и жизнь эта заслуживает непременного упоминания.

Началось с того, что Забава, выйдя вечером первого дня вытрясти скатерть после праздничного ужина по случаю долгожданной встречи, обнаружила, что ступа мокнет под начавшимся дождём, и, поколебавшись, вынесла ей старый зонт, который приткнула сверху на манер шляпы.

– Это ещё что? – прогудела Степанида.

– Дождь же. Вы намокнете.

– Я дуб морёный, девка. Меня сто лет вымачивали, прежде чем долбить. Мне твой дождь, что…. –. Ступа замолчала, видимо дальше в её словах должно было прозвучать что-то совсем не цензурное, а она всё-таки была в городе, и не хотела произвести впечатление бескультурного сельского транспорта. И Зонт, не сбросила. – Ладно. Пусть висит. Ради… фасона.

Со второго вечера Забава стала выносить во двор чай. Блюдце ставилось на дно ступы, и каким образом транспортное средство употребляло напиток, оставалось загадкой природы, но блюдце всякий раз оказывалось пустым.

А ещё ступа и юная ведьмочка разговаривали. Точнее, Степанида ворчала, а Забава слушала, поскольку быстро выяснилось, что трёхвековая ступа одинока, как и её хозяйка, только скрывает одиночество хуже, потому что деревянная и врать не обучена.

– Хозяйка-то, – гудела Степанида, понизив голос до шёпота, от которого дрожали стёкла первого этажа, – хозяйка, девка, по ночам не спит. Думаешь, старость? Как же. Она письма пишет. Каждую осень, в одну и ту же ночь, сядет и пишет. Долго. А потом жжёт их. Ни одного не отправила за сорок лет. Я как-то спросила: «А кому хоть пишешь-то?». А она мне: «Тому, Степанидушка, кому написать нельзя, а не писать – сил нет». Вот и весь сказ. Полетели дальше.

– А вы не знаете, кому?

– Знаю, – неожиданно призналась ступа. – Я, девка, транспортное средство. Я все её дороги помню. И ту, сорок лет назад, самую длинную, тоже помню. Туда-то мы летели вдвоём, а обратно… – дерево скрипнуло, будто ступа передёрнула несуществующими плечами, – обратно уже втроём. Больше не спрашивай. Я старая, я болтливая, а про это – молчу. Про это у меня в самой древесине запрет сидит, хозяйка вживила. Одно скажу, и то потому, что ты чай мне носишь, ты за неё не бойся, она кремень. Ты за молодого бойся. И сама берегись. Тот, от кого мы сорок годков летаем, он, девка, не догоняет. Он ждёт на месте прилёта. Всегда. Вот такая у него порода.

В ту ночь Забава долго не могла уснуть, взяла свою тетрадь с делом на пасеке, перевернула на чистую страницу и написала первую строчку: «Обратно уже втроём. ВТРОЁМ. Кто третий???»

На четвёртый день подготовки к делу случился разговор, которого сама Анастасия не слышала, а Кодекс потом пересказал ей слово в слово, потому что её секретарь и посол по особым поручениям её мужа поступить иначе не мог.

Воилада Драгомировна застала его над копией разворота родовой книги, в которой отсутствовала такая важная страница. Кодекс не успел убрать снимок, впрочем, он и не пытался.

– Смотришь, – сказала мать Горана, останавливаясь за плечом ворона. Голос её был ровен. – Ну, смотри. Хорошая работа?

– Грубая, – честно ответил Кодекс. – Рвали в спешке. Второпях. Судя по направлению волокон, рвали, уже держа книгу закрытой наполовину, одной рукой. Так рвут, когда… – он замялся.

– Когда за дверью слышны шаги, – спокойно закончила Воилада Драгомировна. – Не красней, архивная твоя душа. Всё верно читаешь, птенец. В спешке. Одной рукой. Расписку в журнале я, заметь, оставила честь по чести. На неё времени хватило, а на аккуратность не хватило. Надо было по фальцу резать, ножичком. Была бы работа чистая, ты бы её и не заметил.

– Заметил бы, – возразил Кодекс. – Простите, но заметил бы. Фальц бы сместился на толщину листа, а у переплётов той эпохи…

Свекровь посмотрела на него долго и странно.

– Карловича школа, – определила она. – Узнаю. Тот тоже, бывало, по примятой травинке покойников уличал. – Она побарабанила пальцами по столу. – Вот что, ворон. Спрошу прямо, ответь прямо, ты врать всё равно не умеешь, у тебя уши горят раньше слов. Страницу ищете? Не по службе, а для себя, для семьи?

– Ищем, – сказал Кодекс, и уши его остались холодными, потому что сказал он правду.

– Хорошо, – неожиданно сказала Воилада Драгомировна. – Не бросайте. Слушай внимательно, повторять не буду и признаваться, что говорила, не стану. Страница цела и лежит там, где её не найдёт тот, кто ищет её дольше вас. Но если со мной… – она поискала слово, – если я задержусь где-нибудь надолго, безвестно и без обратного адреса, то ищите у истока. Запомнил? У истока. Больше не скажу, и не проси. И сними ты этот снимок со стола, сил нет смотреть на собственную неаккуратность. Уж почти полвека, а стыдно, как вчера.

На шестой вечер Анастасия застала свекровь одну, она сидела в тёмной приёмной, не зажигая света, и смотрела в окно на свою ступу. И то ли темнота была виновата, то ли усталость, но впервые за эти шесть дней Воилада Драгомировна выглядела на свой возраст. Очень старая, но удивительно прямая женщина, потому что если перестать держать спину, то что вообще останется. И очень, безнадёжно одна, одиночеством такой степени выдержки, что его уже не замечают, как не замечают воздух, которым дышат.

– Не спится, невестушка? – спросила она, не оборачиваясь. – Садись, раз пришла. Только свет не зажигай. В темноте честность легче идёт, у неё, у честности, глаза слабые, света боится.

Анастасия села рядом.

– Можно вопрос не по делу?

– У тебя все вопросы по делу. Ты по-другому не умеешь, за то и держу. Спрашивай.

– «Чисто, тихо и пусто, как на дне» – это ваши слова, Воилада Драгомировна… а зачем? Что такое можно охранять, чтобы ради этого от всего остального отказаться? С сыном нормально не поговорить. Друзей не заводить, друзья ведь тоже спрашивать будут. Я не про тайну, я не выпытываю. Я про цену. Вы её вообще считали?

За окном ворчала что-то сонное Степанида, а свекровь прикрыла глаза, и они с Анастасией молчали чуть меньше получаса. Воилада Драгомировна, вероятно, считала. Горынская с мысли её не сбивала.