Как выяснилось через четверть часа, предупреждение опоздало. Со двора донёсся деревянный скрип, детский визг и глубокий, гулкий, как из бочки, голос, изрёкший:

– Ткни ещё раз, милок. Ну ткни. Я три века живу, я погоню видала, я на шабаш летала, меня Соловей-разбойник свистом сбить пробовал. Думаешь, я тебя, конопатого, испугаюсь? Это ты меня бойся. Со мной даже хозяйка на «вы».

Тихий домовой с вопросом о наследстве, записанный в агентство на два часа дня, заглянул во двор, оценил обстановку и записался на следующую неделю.

В кабинете свекровь выложила на стол свиток с водяными знаками в виде рыбьей чешуи.

– Читай вслух, Анастасия. Я её наизусть выучила, хочу послушать, как она звучит чужим голосом. Может, твоим она глупее получится.

– «Торговый дом “Сомов и наследники”, – начала Анастасия, – в лице Карпа Сазановича Сомова, купца третьей гильдии, требует признать недействительной сделку, заключённую сорок три осени тому назад между Жерехом Жереховичем Сомовым, дедом истца, и Воиладой Драгомировной Горынской, как сделку кабальную, совершённую с злоупотреблением положением и без соразмерного возмещения. Предмет сделки: обет молчания бессрочный, принятый на себя Жерехом Жереховичем. Требование: расторжение сделки с освобождением памяти рода Сомовых от обета…» – Анастасия подняла глаза. – Воилада Драгомировна, прежде чем я дочитаю. Вы купили у водяного молчание?

– Купила, – спокойно ответила свекровь.

– Бессрочное.

– Другого не держали.

– Сорок три осени назад. – Анастасия положила свиток на стол. – В тот же год, когда вы изъяли страницу из родовой книги.

За дверью, в приёмной, что-то уронила Забава, и судя по громкости звука, вполне возможно, что и себя.

Воилада Драгомировна откинулась в кресле для посетителей, которое под ней не посмело даже скрипнуть, и несколько секунд рассматривала невестку. Вероятно, ей казалось, что крепость не только не хотела сдаваться, и не бралась в осаду, но и помыслила сопротивляться. Что для безмолвной каменной крепости было крайне возмутительно.

– Быстро, – признала она. – Сын писал, что ты хороший юрист. Сын ошибся, ты, у нас юрист опасный. Ну что ж, невестушка, давай по-честному, насколько я умею, а умею я не очень, предупреждаю сразу. Навык честности у меня без практики заржавел. Да, тот же год. Да, это связано. Нет, о чём молчит Жерех, а теперь и Карп, я тебе не скажу. Ни тебе, ни сыну, ни суду. Вот только если обет с рода Сомовых снимут, то, что помнит их родовая память, станет товаром. А покупатель, – свекровь усмехнулась одними уголками губ, – покупатель уже в лавке, невестушка. Стоит, любезничает, цену не спрашивает. Ему цена не важна. Ему важен товар.

– Господин К., – сказала Анастасия.

– Карпуша Сомов – дурень в третьем поколении, – сказала свекровь вместо ответа. – Дед его Жерех был водяной старой закалки. Слово держал, дно знал, лишнего не мутил. Внук проторговался на речном жемчуге, залез в долги, а долги нынче, сама знаешь, имеют свойство менять владельца и стекаться в одни руки. Карпуше шепнули, мол есть способ разом расплатиться, а всего-то отсудить у старой Горынской дедов обет. Сам бы он до такого не доплыл, у него ума, как у ерша, и тот заёмный. – Она подалась вперёд, и впервые за разговор на лице свекрови сквозь железное спокойствие проглянуло что-то живое и очень усталое. – Пойми меня правильно, Анастасия. Я могла бы решить это по-своему. По-старому. Карпуша утром проснулся бы с непреодолимым желанием отозвать иск, жить тихо и разводить пиявок. Умею, не разучилась. Но, во-первых, за Карпушей стоит тот, кто только и ждёт, чтобы я решила всё по-старому. А самоуправство старой ведьмы против честного купца не пропустят. Какой процесс, какой шум, какая тень на род… На твой род, между прочим, тоже. Ты Горынская, помни. А во-вторых… – Она помолчала немного, а затем продолжила шёпотом, – Во-вторых, я устала решать по-старому. По-старому я решаю уж много лет. Оглянулась тут на днях, а вокруг меня чисто, тихо и пусто, как на дне. Хочу попробовать, по-вашему. По закону. Говорят, помогает.

Анастасия смотрела на неё и молчала. Потом придвинула чистый бланк, с которого начиналось каждое дело в агентстве «Последний шанс».

– Я возьмусь, – сказала Горынская. – С тремя условиями. Первое. По делу вы говорите мне всю правду. Всю, Воилада Драгомировна. Что за пределами дела, конечно, ваше, но внутри дела лжи не будет, иначе я не смогу вас защитить. Второе. Никаких «по-старому» за моей спиной. Узнаю, что Карпуша разводит пиявок, и тут же выхожу из дела в тот же час. Третье… – Анастасия выдержала взгляд свекрови, не мигнув, – третье условие не моё. После суда, каким бы ни был исход, вы разговариваете с сыном. О странице. Не со мной, не с судом, а именно с сыном. Это не торг, это цена моей услуги вам.

Воилада Драгомировна не спешила отвечать. В приёмной было тихо, казалось, там даже не дышат. За окном ступа Степанида читала лекцию о правилах поведения при встрече с транспортными средствами преклонного возраста толпе зевак.

– Все три принимаю, – сказала свекровь наконец. И добавила, поднимаясь, – А ты знаешь, невестушка, я ведь думала, из старых долгов ничего хорошего не сварить, заморочишь мне мальчика, но и иначе поступить не могла, связать намертво надо было, как бы сердце материнское и не было против. Род Горынских слово, данное раз, держит во всех мирах и навеки в вечности.

Уже у двери свекровь оглянулась, и в тёмных карих глазах мелькнуло что-то похожее на теплоту. – Рада была ошибиться. С тебя, между прочим, чай. В этом доме гостье так и не предложили чаю, отмечаю сие как юридический факт.

– Чай будет, – пообещала Анастасия. – с мёдом.

Новое дело оказалось простым до обидного. Кабальность сделки истцу требовалось доказать, а доказывать было нечем. Жерех Жерехович, дед, заключал договор в трезвой памяти, при свидетелях, о чём сохранились записи в цеховой книге водяных, и получил за обет плату, от размера которой Забава, увидевшая опись, поперхнулась. Жемчуг, «слеза озёрная», тридцать зёрен. Немыслимое состояние. Безумно щедрое приданое для трёх купеческих дочерей разом.

– Так в чём тогда риск? – не поняла Забава. – Плата царская, свидетели были, записи есть. Карпуша этот со своим иском – пустышка!

– А вот в чём. – Анастасия выложила на стол лист с одной-единственной строкой. – Пункт седьмой договора: «Полнота расчёта удостоверяется распиской продавца, расписка хранится у покупателя и предъявляется по первому законному требованию». По первому законному требованию, Забава. Иск – это оно и есть. Суд обязан запросить расписку. А расписки нет.

– Как нет?! – ведьмочка смотрела с недоверием.

– Сгорела. – обронила Воилада Драгомировна, присутствовавшая при разборе. – Двадцать два года назад. Пожар в старом доме, много чего сгорело…, в том числе шкатулка с бумагами. Я тогда не придала значения, кто ж знал, что через столько лет после сделки понадобится расписка. Водяные ведь слово держат. Держали.

– А цеховая книга? Там же есть запись! – возмутилась Забава.

– Запись о сделке – есть, – кивнул Кодекс, три часа просидевший над копиями. – Записи о расчёте в ней нет. Оплата производилась с рук на руки, при свидетелях. Свидетелями были двое. Русалка Марфуша, ушла в верховья, след потерян четверть века как. И водяной дед Мутила из рода Судаковых. И вот это самое неприятное, скончался в том году. Память его, по древнему водяному обычаю, влилась в родовую память Сомовых. То есть единственный живой свидетель расчёта… – секретарь снял очки, – это родовая память самого истца. Которая, во-первых, заинтересованная сторона в процессе, а во-вторых, связана тем самым обетом молчания, который мы же и защищаем. Круг замкнулся, кар-тина маслом, и чтобы доказать, что обет куплен честно, нужно снять обет.

– И тот, кто это придумал, – медленно сказала Анастасия, – знал про пожар и про свидетелей. И даже про пункт седьмой знал. Забава, ты всё спрашивала, как выглядит ход господина К., вот смотри внимательно, вот так он и выглядит. Ни одного нарушения. Ни одной угрозы. Просто в нужный момент в нужном месте не оказывается одной-единственной бумажки, и честная сделка почти полувековой давности повисает над пропастью. Он не взламывает замки. Он ждёт, когда истечёт срок гарантии.