– Каждую осень считаю, в ту самую дату, – наконец призналась свекровь. – Сажусь вот так, в темноте, и считаю. И каждый раз выходит одно и то же, невестушка, что непомерно дорого. А потом я вспоминаю, что будет, если не платить, и иду платить дальше. – Она повернула голову, и в темноте её карие глаза блеснули сухо. – Ты сейчас думаешь, что вот старуха, заперлась в тайне, как в склепе, и сына туда же тянет. А ты вот что подумай, я ведь не тайну охраняю. Это тьфу, слова на листе. Я расстояние охраняю. Каждый год моего молчания – это вёрсты между моим сыном и тем, кто его ищет. Сорок лет посчитай я эти вёрсты держу, а теперь пришли времена, когда мне придётся выбирать. Молчанием держать уже не выходит. Остаётся только правда. А правда, невестушка, оружие обоюдоострое, и я забыла, как за него браться. Сорок лет в руки не брала.

В темноте раздался странный звук, сухой, как треск ветки. Анастасия не сразу поняла, что свекровь так смеётся.

– Юрист опасный, – коротко улыбнулась Воилада Драгомировна. – Иди спать, Анастасия Олеговна. И вот ещё что… – свекровь помедлила. – Спасибо, что не спросила про страницу. Все бы спросили про неё, а ты про цену спросила. Про цену за сорок лет не спрашивал никто.

Утро суда началось со сборов, больше похожих на облачение рыцарей в доспехи перед битвой.

Анастасия выбрала для важного заседания любимый серый костюм, в котором выигрывались особо тяжёлые дела. Горынская уже застёгивала трёхголовую брошь на лацкане, когда в дверях кабинета без всяческого стука возникла Воилада Драгомировна. Свекровь оглядела невестку с головы до ног, кивнула, а потом неожиданно сняла с шеи тонкую цепочку с кулоном. Серый камень в оправе старого серебра, неприметный, как речная галька.

– Под ворот, чтоб не видно.

– Что это?

– Камень такой. – Свекровь сама застегнула цепочку у неё на шее. – Ничего не может, не защищает, не греет, судьбу не отводит. Но пока он на тебе, никто со стороны не подслушает, что у тебя внутри творится. Ни страх твой, ни сомнение, ни радость раньше времени. Для юриста оно самое то. Я в нём… – она на миг сбилась, – я в нём сорок лет хожу, считай. Сегодня одолжу на денёк. Сегодня пусть лучше меня читают, чем тебя. Во мне читать, это ж только зубы ломать, я книга старая, шрифт потёртый да древний. Даже Кодексу не по зубам.

– Воилада Драгомировна…

– Молчи. И вот ещё что. – Свекровь отступила на шаг, и посмотрела так, будто оценивала полученный результат. – Там, в зале, будет человек. Может, в сером, может, в чём другом, может, вовсе не человек. Не суть. Не ищи его глазами. Поняла? Что бы ни происходило, но ты не ищи. Он этого только ждёт, как рыбак поклёвки. Работай, как будто его нет. Это, невестушка, единственный способ разговаривать с такими как он, через отсутствие. Сорок лет практикую, действует безотказно. Почти.

В приёмной уже ждали остальные. Горан в чёрном костюме, чёрной рубашке и только галстук у мужа сверкал изумрудной чешуёй. Лицо было совершенно спокойное, а в глазах одновременно дежурили все трое. Забава стояла с портфелем документов в руках, идеально уложенными волосами, и по случаю ведьмочка облачилась в строгую блузку и офисную юбку-карандаш. До этого момента Анастасия думала, что её помощница и не подозревает о существование в мире подобной одежды. Кодекс был безупречен до последней пуговицы, но это не было откровением. Секретарь так выглядел почти всегда. Ныч стараясь не заляпать чёрный костюм настоял на том, чтобы все позавтракали, и отступил, только тогда, когда все съели по одному расстегаю и одному варёному яйцу. Змей вообще с самого прибытия его матери, предпочитал не проявляться.

– Ну, – сказала Воилада Драгомировна, оглядев это небольшое воинство, – Сорок лет воевала одна. Оказывается, строем, оно и теплее будет. Кто бы сказал раньше, во век не поверила. По ступам семейство. Степанида, не ворчать, сегодня ты везёшь не хозяйку. Сегодня ты везёшь сторону ответчика.

Слух о том, что «сама старая Горынская судится по-людски», собрал публику по масштабу какой, эти стены не видели со времён пари с джинном, так что в зале Суда не осталось свободных мест. В первом ряду, положив на колени блокнот, восседала Забава, и никто её в таком деловом стиле не узнавал, рядом с ней сидел Кодекс со стопкой заверенных копий, сразу за ними сидел Ныч, пришедший «поддерживать жену и матушку калориями» и пронёсший в зал корзинку, о содержимом которой пристав-леший предпочёл не спрашивать. Раз в десять минут Ныч сменялся, чтобы Горан мог спокойно оценить обстановку, а вот Змей предпочитал не показываться вовсе, что выглядело для Анастасии подозрительно, а от того и тревожно. Но как профессионал Горынская смогла провести чёткую границу между делом и личным, и волновалась значительно меньше, надеясь, что если со Змеем что-то не так, то Горан и Ныч непременно во всём разберутся.

Истец, Карп Сазанович Сомов, оказался водяным средних лет и мелкого калибра. Пухлый, влажный, в сюртуке цвета тины, с глазами навыкате, которые всё время бегали, но бегали не по залу, а в один и тот же угол, где сидел, развернув газету, никому не известный господин в сером. Господин газету не опускал. Анастасия трижды ловила себя на попытке разглядеть его поверх листа и трижды запрещала себе это. «Не сейчас. Главное – дело».

Сторона истца изложила позицию бойко и явно с чужого голоса. Сделка оказывается кабальная, старая ведьма воспользовалась бедственным положением рода, дед ведь был не в себе от горя. В тот год у Сомовых сгорела запруда, а обет молчания «неправомерно сковывает родовую память, являющуюся достоянием потомков». Поверенный истца, юркий господин Налимов в длинной мантии, закончил эффектно:

– И наконец, ваша светлость! Договор говорит о полном расчёте, удостоверяемом распиской. Мы заявляем законное требование, пусть ответчица предъявит расписку! Есть расписка, то есть и расчёт. Нет расписки… – господин Налимов развёл плавниками-руками, – нет расчёта. А сделка без расчёта, да ещё и на вечное молчание, то кабала и есть, как её ни называй.

По залу прошёл беспокойный шумок. Но, прежде чем просить о перерыве, Анастасия задала истцу три вопроса.

– Карп Сазанович, – начала она, подходя, – скажите суду, а когда именно вам пришла мысль оспорить дедову сделку? Назовите месяц.

– Э-э… – Сомов заморгал. – Весной. В апреле.

– В апреле, получается как раз через две недели после того, как ваш вексель на четыре тысячи перешёл от Заводи-банка к частному держателю, не так ли? Вот выписка из вексельного реестра, ваша светлость, – Горынская передала лист приставу. – Второй вопрос, господин Сомов, кто оплачивает услуги вашего поверенного? Уважаемый господин Налимов – специалист недешёвый, а вы, по вашим же словам в исковом, находитесь в бедственном положении.

– Это… это заём! Дружеский!

– От кого?

– От… я не обязан!.. – Сомов обернулся на задние ряды, нервно всем телом, как оборачиваются утопающие на берег, но тут же отвернулся.

Вот только зал уже проследил за его взглядом до человека в сером костюме в заднем ряду, и по скамьям пополз новый тревожный шепоток.

– Не обязаны, – легко согласилась Анастасия. – Суд сам делает выводы из того, куда смотрит истец, когда его спрашивают о деньгах. Тогда третий вопрос, последний. Дедов обет молчания, который вы просите снять. Положим, суд его снимет. Что вы намерены делать с освобождённой родовой памятью, Карп Сазанович? Только не говорите «чтить». Чтят – молча, а вы судитесь.

– Я… она моя! Родовая! Что хочу, то и… – Сомов осёкся, поняв, как это прозвучало, но поздно, зал услышал. Услышала и Макошь, по тому, как медленно она перевела взгляд с истца на человека с газетой в заднем ряду, было ясно, что услышала и запомнила.

Макошь повернулась к Анастасии.

– Суд обязан спросить у стороны ответчика, расписка может быть предъявлена?

– Расписка утрачена при пожаре двадцать два года назад, ваша светлость, о чём имеется справка пожарной управы, – честно ответила Анастасия. – Однако, прежде чем сторона истца начнёт торжествовать, я прошу суд о перерыве до конца дня. Расписка будет предъявлена.