Силюсь убедить себя, что нельзя сдаваться. Нужно искать. Пробую еще раз счастье у Межулисов. Впустую. Я несколько раз приходила к их дому, стучала, но к дверям никто больше не подходил.　

Куда еще пойти? Пускаюсь бессмысленно бродить по улицам. Вижу, на стенах наклеены объявления, написанные крупным шрифтом по-немецки. Читаю:　

«Каждый, кто доложит властям о подозрительном лице или скрывающемся еврее, получит крупную сумму вознаграждения и много льгот…»　

Иду дальше. Вошла в парк Зиедоню[90] на углу улиц Марияс и Артиллерийской. У входа в парк стоит уборная. Вхожу туда. Внутри тепло, просто блаженство. Кладу на горячую печь озябшие руки. Как здесь хорошо, может ли быть лучше! Да, сюда действительно днем можно приходить греться — у меня уже зреют планы. Как только сюда кто-нибудь входит по надобностям, я немедленно сажусь на унитаз, чтобы не привлечь внимания. Когда уборная пустеет, снова прижимаюсь к печке. Чувствую, как приятно оттаивает давно не знавшее тепла тело. На руках появились большие волдыри, с них обильно вытекает жидкость. Голос все не меняется, внутренняя простуда пока не проходит.　

Время от времени сюда заходит женщина-вахтер, следящая за чистотой, но она безразлична ко мне, как и к другим посетителям.　

На другой день я прибегаю в уборную уже с самого утра — эта печка всю ночь не выходила из моей головы. Стою и грею руки. Вдруг входит симпатичная фрейлейн-брюнетка, подходит к печке и становится рядом со мной, тоже греется.　

— У меня здесь свидание, — отвечает она на мой недоуменный, вопросительный взгляд, — сюда ко мне должны прийти.　

— У меня тоже свидание, — говорю я ей.　

Мы продолжаем стоять вдвоем. Вскоре появляется старуха, страшно ободранная, словно бродяга, в лохмотьях, в рваных башмаках. Расползшиеся чулки у пят зияют большими дырами. Сама она высокая, тощая и сильно сгорбленная. Увидев друг друга, они радостно бросаются целоваться.　

— Как я давно тебя не видела! — восклицает старуха.　

— Как ты поживаешь Лилита? Как твои дела?　

Молодая в ответ начинает рассказывать, что приехала в Ригу без мужа и посещает какую-то знакомую.　

— Ну, а как твои дела, где ты живешь?　

— Я живу, как настоящая бродяга. Карточки у меня нет, и ночую где придется — когда на чердаке, когда в сарае, и так все время, — поведала старуха о себе.　

«Что это такое, — думаю я, — неужели мне грезится сон. Она же не еврейка, почему она живет так?»　

Для меня сущая загадка эта странная старуха. Лилита тем временем развязывает свою котомку и достает мешочек с сухарями. Она угощает свою собеседницу, а также и меня и продолжает разговаривать со старухой:　

— Слушай, я дам тебе адрес. Пойди на Сколас, 10, и за одну марку в сутки сможешь там переночевать. Одно лишь нехорошо там: хозяйка никого не прописывает. Ты скажи, что это я тебя послала.　

— Нет, — возразила старуха, — я не пойду, меня, такую оборванку, она наверняка не примет, у меня есть одно место…　

Обе женщины, вволю наболтавшись, ушли. Приближался вечер. Я хорошо запомнила адрес — Сколас, 10. Меня сразу же осенила шальная мысль явиться от имени Лилиты.　

Дверь открыла страшно истощенная женщина лет 55–60.　

— Что вам нужно? — спросила она.　

— Меня к вам послала Лилита, — отвечаю. — Я приехала из далекой деревни и не нашла в городе родственников, а в дороге простыла. Я бы хотела у вас остаться, если это возможно.　

— Ну, если вас послала Лилита, то можете остаться. Заходите.　

Она повела меня наверх к себе. Ее квартира находилась на чердаке и состояла из одной комнаты и кухни. Комната была отгорожена длинной ширмой. В ней стояла широкая деревянная кровать темного цвета, рядом — глубокое кресло. Окошко — в потолке кухни, и кажется, свет падает прямо с неба. В комнате спит хозяйка и еще одна старая женщина, но она не обращает на меня внимания. Она сидит на низкой скамеечке и кашляет.　

Я попросила у хозяйки стакан горячего чаю. Она принесла и указала на кровать: здесь я буду спать, там — туалет и т. д. Я легла в постель не раздеваясь, лишь сняла пальто. Только я немного отогрелась и вздремнула, как слышу голос. В сопровождении хозяйки какой-то мужчина входит на кухню.　

Молнией я спрыгнула с кровати, влезла в кресло и свернулась клубком, укрывшись пальто. Слышу приближаются шаги, незнакомец подошел к кровати, но не нашел там никого. Зажигает спички и бросается ко мне в кресло, хватая за плечи.　

Я дико вскрикнула.　

— Что вам нужно? Не трогайте меня! Он отпрянул от меня и пошел к хозяйке с претензией:　

— Что у вас сегодня происходит, кто эта женщина?　

— Не знаю, — говорит хозяйка, — ее прислала Лилита.　

Пробыв еще недолго, мужчина ушел.　

Когда я услышала, что захлопнулась дверь и пришелец убрался, я подошла к хозяйке с вопросом:　

— Кто был этот мужчина? Что он хотел от меня? Почему вы послали его ко мне?　

— Я не понимаю, — отвечает она, — если Лилита тебя послала сюда, то что ты хочешь, о чем ты спрашиваешь? Она разве тебе не говорила?　

— Я вам заплачу за ночлег, сколько вы захотите, — говорю я ей, — только дайте мне спокойно переночевать.　

— Нет, — отвечает она, — у меня свои клиенты, и мне нужны для них молодые женщины. Лилита сама тоже приходит сюда и даже вместе со своими клиентами.　

«Боже мой! — думаю я в ужасе. — Куда я попала, это же притон!»　

Я пробую договориться с ней:　

— Послушайте, я вам заплачу столько, сколько вы получаете с такого клиента, только дайте мне отдохнуть, я простужена и очень больна.　

Хозяйка подобрела, обещает, что не впустит никого, и я снова ложусь в кровать.　

Опять стучат в дверь. Я отчетливо слышу немецкую речь: они переговариваются за закрытой дверью. Затем дверь открывается, и она впускает немца, но говорит ему, что у нее никого нет для него. Тот упирается, не хочет уходить, но постепенно успокаивается и стихает, слышу, как хозяйка тормошит его, пытаясь выпроводить:　

— Как долго это будет продолжаться? — говорю я, когда он, наконец, убрался. — Я же плачу вам за ночлег!　

— Этому я не могла отказать, потому что он мой постоянный клиент, — отвечает она. — Он мне приносит колбасу, которую ни за какие деньги теперь не достанешь.　

Все же она уверяет меня, что теперь я могу спать спокойно: больше никто не придет. И действительно, после этого всю ночь было тихо. Под утро хозяйка начала кашлять, да так сильно, что я не могла это вынести. Она харкала кровью.　

— Что с вами? — спрашиваю ее.　

— Проклятый туберкулез лезет из горла. А тебе-то какое дело? И после небольшой паузы вновь стала допытываться:　

— И как ты вообще попала ко мне?　

— Я не осуждаю вас, но я бы не могла так жить, хоть стреляй в меня или насыпь горы золота, — отвечаю я ей.　

— Каждый может жить, как ему вздумается, это его дело.　

— Могу ли я здесь остаться еще на одну ночь, или снова придут клиенты? Прошу вас, откажитесь на несколько дней от всех ваших клиентов, я за все заплачу. Деньги у меня есть. (Берзиньши дали мне 100 марок.)　

Хозяйка в конце концов сдалась. Днем она накормила меня горячим обедом, угостила копченой салакой.　

Пока все идет хорошо.　

— Мне бы остаться здесь на пару дней, и я избавлюсь от простуды.　

Наступил второй вечер. Хозяйка говорит, что сегодня Рождество. С улицы доносятся выстрелы — это салют с фейерверком. Небо все в густых разноцветных брызгах.　

Ночью снова барабанят в дверь, стучат почти беспрерывно, но хозяйка никого не впускает. Немного погодя она подходит ко мне и говорит тревожно:　

— Я не могу так, они могут разозлиться и донести, ведь это у меня недозволенное дело.　

Я думаю лишь об одном: как бы дождаться утра. Лежу и вздрагиваю от малейшего звука за стеной. Наконец, наступает утро.　

Я собралась, расплатилась и начинаю прощаться с хозяйкой. Спрашиваю, не может ли она порекомендовать мне другое надежное место, где бы можно было остаться на несколько дней.