Безусловно, ввод советских войск в Афганистан был серьезной ошибкой или, точнее сказать, западней. О заинтересованности США в подобном сценарии и об участии американских спецслужб в его реализации признавался З. Бжезинский. Д. Ф. Устинов убеждал, что афганцы разбегутся или сдадут оружие при первых выстрелах. Когда по прошествии нескольких дней после штурма президентского дворца стало ясно, что «маленькая победоносная война» не состоится, один из главных инициаторов советской экспансии, заместитель министра внутренних дел генерал-майор В. С. Папутин, покончил жизнь самоубийством.

Какими мотивами руководствовалась четверка кремлевских лидеров – Брежнев, Громыко, Андропов, Устинов (Косыгин отсутствовал, сославшись на болезнь), принимавшая решение о вводе войск? З. Бжезинский усматривал стратегический замысел вступления советской армии в Афганистан в попытке реализации стародавней имперской доктрины внешней политики России: создание плацдарма для выхода к Индийскому океану.

Исторический контекст международной ситуации конца 1970-х гг. в регионе Ближнего Востока и Центральной Азии характеризовался рядом неудач советской дипломатии: Кэмп-Дэвидское соглашение, поражение на выборах в премьер-министры Индии И. Ганди, переворот в Ираке, исламская революция в Иране обусловили реваншистские умонастроения в кремлевских верхах. Кроме того, Л. И. Брежнев чувствовал себя персонально оскорбленным Амином, который осуществил переворот вопреки демонстративной поддержке Кремлем Тараки, посетившего Москву в преддверии своего свержения и получившего там заверения в помощи. Брежнев был возмущен аминовским своеволием: «Какой же подонок – Амин: задушить человека, с которым вместе участвовал в революции. Кто же стоит во главе афганской революции? И что скажут в других странах? Разве можно верить слову Брежнева, если его заверения в поддержке и защите остаются словами?»[228]

Принято считать, что в СССР переоценили масштабы угрозы американского проникновения в Афганистан. Но определенные основания для подобного рода опасений имелись. З. Бжезинский разработал стратегию создания так называемого «зеленого подбрюшья» у южных границ СССР. Спецслужбы подозревали Амина в сотрудничестве с ЦРУ, что обусловливалось ненормативной с советской точки зрения биографией руководителя социалистической партии – обучением в США, а не в Университете дружбы народов, совершенное владение английским языком при незнании русского. В контексте гонки вооружений существенным геополитическим фактором являлись находившиеся в Афганистане урановые рудники. При сравнительной прозрачности южных границ СССР всерьез рассматривалась перспектива возрождения басмаческого движения в Средней Азии. На юге Советского Союза отсутствовала надежная система ПВО, и потому в случае размещения на территории Афганистана американских ракет типа «Першинг» ставились под угрозу многие ключевые советские объекты, в том числе космодром Байконур. Вероятным при американизации Афганистана представлялось создание в приграничных с СССР районах систем наблюдений за ядерными испытаниями, осуществляемыми на среднеазиатских полигонах. Антиамериканский вектор исламской революции 1979 г. действительно заставлял США искать страну, которая взяла бы на себя прежние функции Ирана.

Не следует сбрасывать со счетов, что помимо СССР и США в борьбе за Афганистан участвовали и иные геополитические субъекты.

Вследствие активности резидента ЦРУ в Анкаре Пола Хенци в конце 1970-х гг. был реанимирован пантюркистский проект создания «Новой Великой Османской империи» вплоть до включения в нее южных республик из состава СССР. Несмотря на преобладание индоевропейского населения, к которому относились составлявшие большинство пуштуны и таджики, Афганистан также рассматривался как зона османизации.

За советско-американским противостоянием, как правило, упускают, что в Афганистане действовал еще один важный геополитический игрок – маоистский Китай. Конец 1970-х гг. ознаменовался новым витком эскалации напряженности между Пекином и Москвой, выразившейся в военных действиях на территории Кампучии и Вьетнама, кульминация которых пришлась именно на 1979 г. Успех вьетнамской операции 1979 г. по свержению диктатуры красных кхмеров был расценен как опыт для аналогичного предприятия по отношению к Афганистану.

Поддержка Кремлем Дели предполагала антисоветский вектор политики президента Пакистана Зия-уль-Хака. Советизация Афганистана означала создание петли удушения Пакистана как геополитического субъекта. Еще до введения советского «ограниченного контингента» на территории Пакистана были размещены 300 тыс. афганских беженцев, из которых организовывались группировки моджахедов. Представители советских спецслужб утверждали о существовании у Исламабада проекта, по которому контролируемые оппозицией сепаратистски настроенные регионы северного Афганистана присоединялись бы к Пакистану, что перерезало мост не только между Москвой и Кабулом, но также между Москвой и Дели. В СССР опасались, что, получив контроль над афганскими урановыми рудниками, Пакистан создаст собственное ядерное оружие, последствия чего в свете индо-пакистанской конфронтации были бы непредсказуемыми.

Революционный Тегеран, с которым ассоциировался мусульманский фундаментализм, провозгласил устами Хомейни «экспорт исламской революции». Естественно, что Афганистан как пограничное государство должен был одним из первых подвергнуться хомейнизации. Проводниками тегеранской политики в Афганистане выступали хазарейцы, исповедующие шиитскую версию ислама и ставшие жертвами масштабных репрессий со стороны аминовского режима. Революционная исламизация Афганистана приводила к созданию «зеленой оси» Тегеран – Кабул – Исламабад. «Джихад меча» велся на афганской земле еще до прихода советских войск. Фундаменталистские мятежники сжигали светские школы, убивали учителей, детей-учеников и т. п. На вопрос, адресованный одному из пленных моджахедов о мотивах убийства школьников, тот отвечал, что это осуществляется ради их спасения от неверных.

В афганском геополитическом клубке переплелось множество интересов, конспирологических замыслов, мегаисторическая борьба и субъективные амбиции. Современный миф о советской агрессии в Афганистане как волюнтаристской прихоти четырех кремлевских старцев несостоятелен и является следствием преднамеренной демонизации исторического прошлого СССР.

В перестройку в общественном сознании утверждалась мысль о необходимости пересмотра отечественной истории, особенно советского ее периода. Это преподносилось как выявление белых пятен в истории и отказ от догм советской историографии. Безусловно, освещение истории СССР с позиций марксизма-ленинизма в значительной мере носило идеологизированный характер. Но это не умаляло значения сделанного советскими историками в непростых для научного творчества условиях.

Пересмотр истории имел определенные положительные результаты. Восстанавливалась память о недостаточно известных или вовсе неизвестных событиях, именах. Появилась возможность иначе посмотреть на социальные процессы, выявлялись новые механизмы общественного развития. Но представление о том, что «теперь-то мы, наконец, узнали подлинную историю», оказалось иллюзорным.

Пересмотр зачастую подразумевал простую смену акцентов в оценках. Героизация истории сменялась рассмотрением ее как цепи преступлений и ошибок, превращаясь в итоге в сплошную трагедию. Так, в освещении Великой Отечественной войны стали доминировать сюжеты о поражениях Красной армии в 1941 г., о якобы бессмысленных и огромных советских потерях, о непрофессионализме высшего советского руководства, о необоснованных репрессиях против ряда народов, о генерале Власове как борце с тоталитарным советским режимом и т. п. В результате победа, являвшаяся предметом особой национальной гордости советского народа, превращалась в некую случайность, выстраданную вопреки всем объективным обстоятельствам. Подобная картина наблюдалась и по другим проблемным вопросам. Опасность мифа заключалась в том, что он, по сути, лишал общество его истории, а народ – своих корней[229].