Вполне естественно задаться вопросом: а что тогда, если не бомбардировки, включая и атомные, могло заставить императора и его министров неожиданно плотно заняться обсуждением вопроса о капитуляции? Ответ очевиден – вступление в войну Советского Союза. Именно этот факт полностью менял расстановку сил на Тихом океане. Японское командование понимало, что проигрывает войну, анализ обстановки показывал: высадка американских войск на острова метрополии будет стоить им миллионных жертв. Кстати, понимали это и американцы, что открывало им возможность для соглашений и переговоров. Вступление же в войну СССР, сопровождавшееся ошеломительным (в течение нескольких дней) разгромом полуторамиллионной Квантунской армии в Манчжурии, наглядно демонстрировало, что отражать нападение уже двух великих держав Япония не в состоянии. К тому же японская разведка прогнозировала, что американские войска начнут высадку лишь через несколько месяцев. Советские же войска могли оказаться на японской территории в считанные дни.

Именно вступление СССР в войну перечеркнуло все японские планы, касающиеся сроков принятия решения об окончании войны. Недаром премьер-министр Японии Кантаро Судзуки в своем выступлении 9 августа на так называемом Высшем совете по руководству войной сказал: «Вступление сегодня утром в войну Советского Союза ставит нас окончательно в безвыходное положение и делает невозможным продолжение войны»[214]. В последнем обращении императора Хирохито от 17 августа 1945 г. «К солдатам и матросам» также четко объяснилась главная причина капитуляции: «Когда в войну против нас вступил и Советский Союз, продолжать сопротивление… означает поставить под угрозу саму основу существования нашей империи»[215]. Так что ответ на ставший сейчас вдруг опять актуальным вопрос, какое из государств сыграло решающую роль в разгроме не только нацисткой Германии, но и Японии, вполне очевиден – СССР.

Одним из наиболее распространенных мифов по дискредитации сталинского периода истории СССР является тезис о том, что советское экономическое чудо было достигнуто главным образом посредством эксплуатации рабского труда заключенных. ГУЛАГ преподносится как главный и едва ли не единственный фактор форсированного восстановления народного хозяйства. Отсюда следует, что подвиг народа по преодолению в кратчайшие сроки послевоенной разрухи является продуктом советской пропаганды. СССР будто бы смог осуществить прорыв в экономике только за счет неорабовладельческой модели управления.

Гулаговский компонент действительно имел определенное значение в обеспечении экономического прорыва. И. В. Сталин не был первым, кто открыл возможность использования труда заключенных для решения экономических задач. Данный ресурс использовался в те годы и в странах Запада. Действительно, в СССР в послевоенный период существовали заказы министерств на дешевую лагерную силу. Заключенных бросали на наиболее тяжелые направления трудового фронта, например на урановые рудники. Разработка их была, как известно, стратегически необходима СССР для реализации атомного проекта. Однако фактор ГУЛАГа для сталинской экономики не следует преувеличивать. Доля заключенных в лагерях и колониях в 1950 г. составляла лишь 3,2 % от общей численности экономически занятого населения СССР. Понятно, что определяющего значения гулаговцы для экономики страны при данном их удельном весе оказывать не могли[216].

Идеологически советский режим в позднесталинский период трансформировался из левокоммунистического в национал-большевистский. Однако национал-большевизм и национализм (нацизм) не одно и то же. Установление знака равенства между ними является грубой исторической фальсификацией.

Пролетарский интернационализм после войны по-прежнему был в числе ключевых идеологических принципов. Действительно, в стране была развернута широкая кампания против «безродного космополитизма». Но одновременно, о чем предпочитают умалчивать, осуществлялось пропагандистское наступление против «великодержавного шовинизма». Оба уклона – космополитический и шовинистический – И. В. Сталин считал одинаково опасными. Непосредственное политическое проявление борьбы с «шовинистами» нашла в ходе «Ленинградского дела». «Ленинградцы», по-видимому, действительно были недовольны засильем инородцев, прежде всего «кавказцев», в руководстве партии. Отсюда проистекало поставленное им в вину предложение о создании автономной по отношению к ВКП(б) Российской коммунистической партии. Сама постановка вопроса о засилье инородцев была направлена персонально против И. В. Сталина. Учитывая обнаруженную «групповщину» (клановость) выходцев из Ленинграда, заговор их представлялся ему вполне реальным. Для вынесения в отношении них смертного приговора пошли даже на чрезвычайный шаг, восстановив отмененную высшую меру наказания и нарушив правовую норму о том, что закон обратной силы не имеет. Столь резкие шаги И. В. Сталин мог предпринять при наличии реальной угрозы.

Один из лидеров ленинградской группировки – глава Госплана Н. А. Вознесенский – был, по свидетельству А. И. Микояна, убежденным великорусским шовинистом. О его нетерпимом отношении к инородцам было известно и Сталину: он говорил о председателе Госплана как шовинисте «редкой степени». Для Н. А. Вознесенского, согласно сталинской оценке, «не только грузины и армяне, но даже украинцы – не люди»[217]. Связь этой оценки и репрессий по «Ленинградскому делу» представляется достаточно очевидной.

Наступление на великорусский национализм наряду с борьбой с космополитизмом осуществлялось и в сфере культуры. Так, критике за «русскую национальную ограниченность» подверглось творчество А. Т. Твардовского. В «Василии Теркине» рецензентами обнаруживалось узкое понимание национального, отсутствие признаков интернационализма, «мужицкий идиотизм». В историографии были осуждены «ревизионистские» попытки оправдания войн Екатерины II, пересмотра тезиса о Российской империи как тюрьме народов, подъема на щит в качестве героев русского народа царских генералов М. Д. Скобелева, М. И. Драгомирова, А. А. Брусилова[218].

Именно в сталинские годы впервые в общественных науках был сформулирован тезис о создании в СССР новой, невиданной прежде многонациональной общности – советского народа. Данный концепт не мог появиться без согласования с И. В. Сталиным. Какая-либо русско-националистическая составляющая понятия «советский народ» оказывалась неуместной[219].

Под сталинским национализмом чаще всего подразумевается антисемитизм. Миф о И. В. Сталине как антисемите был запущен в широкий оборот с подачи Л. Д. Троцкого. Ему данный тезис был необходим для обоснования перерождения режима («сталинского термидора»). В дальнейшем троцкистский миф был подхвачен Н. С. Хрущевым. Сталин действительно допускал на бытовом уровне антисемитскую риторику. Однако в официальных его выступлениях ничего подобного не содержалось. Наоборот, публично Сталин оценивал антисемитизм крайне негативно: «Национальный и расовый шовинизм есть пережиток человеконенавистнических нравов, свойственных периоду каннибализма. Антисемитизм, как крайняя форма расового шовинизма, является наиболее опасным пережитком каннибализма. Антисемитизм выгоден эксплуататорам, как громоотвод, выводящий капитализм из-под удара трудящихся. Антисемитизм опасен для трудящихся, как ложная тропинка, сбивающая их с правильного пути и приводящая их в джунгли. Поэтому коммунисты, как последовательные интернационалисты, не могут не быть непримиримыми и заклятыми врагами антисемитизма. В СССР строжайше преследуется законом антисемитизм, как явление, глубоко враждебное Советскому строю. Активные антисемиты караются по законам СССР смертной казнью»[220].