Распространен миф и о том, что именно Даниил Галицкий приложил главные усилия для спасения Руси, тогда как Ярослав Всеволодович и его сын Александр Невский, признав власть царя-чингизида, способствовали отатариванию Руси и ее постепенному отставанию от передового Запада. Подобная точка зрения была сформулирована в середине XIX в. К. Марксом и Ф. Энгельсом. Их концепция стремилась представить Россию как варварскую азиатскую страну – преемницу Золотой Орды. Поэтому борьба против России, ее уничтожение совместными усилиями западных сил (невзирая на их идеологические разногласия) может носить только прогрессивный характер, так как является борьбой цивилизации против дикости, гуманизма против жестокости.

Между тем сторонники подобной трактовки забывают, что именно Даниил Романович первым приложил усилия для постепенного ослабления на землях Западной Руси позиций православной государственности, идеалы которой на северо-востоке и северо-западе страны тогда отстаивал святой благоверный князь Александр Невский. Приняв идеологию оборонительно-мобилизационного лагеря, галицкий князь противопоставил себя не только Западу и Золотой Орде, но и многочисленным сторонникам оборонительно-согласительного лагеря, получившим поддержку духовной власти. В итоге его война против западной и восточной агрессии обернулась борьбой против великокняжеской власти и Русской православной церкви.

Не имея сил вести военные действия против четырех противников сразу, князь Даниил решил пойти на сближение с римским первосвященником и с 1246 г. начал переговоры об унии. Эпистолярное наследие папского двора сохранило сообщение о том, что Даниил настоятельно просил о присоединении его и его народа к Римской Церкви. В 1253 г. галицкий князь получил от папы скипетр и королевскую корону и дал клятвенный обет покорности престолу Святого Петра. В ответ папа разослал буллу, в которой призывал к крестовому походу против монголо-татар только христиан Чехии, Моравии, Лужицкой Сербии (современный Лаузиц) и Померании. Желая восполнить людские потери, Даниил открыл ворота своих городов для эмигрантов из католических стран. В итоге православие стало постепенно вытесняться в сельскую местность, тогда как в городах, которые в отличие от сел всегда играли решающую роль в политической жизни любой страны, стали укрепляться прозападные настроения и западная культура.

И хотя к концу 1250-х гг. Даниил решил вернуться в православие, обиженный на то, что помощь с Запада так и не пришла, его земля все больше пропитывалась сепаратистскими настроениями, противопоставляя себя остальной Руси. Неслучайно уже в 1302 г. Юрий Галицкий потребовал от Константинополя вывести подчиненные ему земли из состава общерусской митрополии и создать особую Галицкую митрополию. Его настойчивость была удовлетворена, что положило начало великому расколу некогда единой русской церкви, в рамках которой все жители Руси чувствовали себя единым организмом, противостоящим католическому Западу и мусульманско-языческому Востоку.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что в 1336 г. горожане предпочли видеть у себя на престоле не потомка Владимира Мономаха, наследниками которого были галицкие князья, а Болеслава, связанного родственными узами с польскими и литовскими князьями. Выдавая себя за православного человека, Болеслав с 1326 г. являлся приверженцем Римской Церкви. При нем позиции католиков в Галицкой Руси еще более укрепились. Ближайшее доверенное окружение Болеслава составили чехи, поляки и немцы. Можно сказать, что с этого времени Галицкое княжество перестало существовать как православное политическое образование, ускорив свою дальнейшую политическую деградацию и гибель. В 1340 г. княжество досталось свояку Болеслава – польскому королю Казимиру, который «много зла сотворил христианам, а церкви святые претворил в латынское богомерзкое служение».

Так закончилась история Галицкого княжества, вставшего на путь сближения с Западом и в итоге потерявшего свою православную государственность, превратившегося со временем в оплот не православия, а униатства и католической культуры среди восточных славян. Если бы Северо-Восточная Русь пошла тем же путем, то последствия ее исторического выбора были бы еще тяжелее – могла погибнуть славяно-православная цивилизация, а вместе с ней ее высокая духовная культура.

В западной историографии существует ярко выраженная тенденция примитивизации истории российской государственности. Возникновение российской государственности западные историки, как правило, связывают с Московским княжеством, что позволяет им утверждать о ее вотчинном происхождении и имманентном деспотизме. Древняя Русь с ее демократическими вечевыми институтами как факт единой государственной истории игнорируется.

За контурами исторических теорий вполне различима россиефобская позиция. В полном соответствии с западной традицией россиефобии написана резонансная статья историка-эмигранта А. Л. Янова «Иваниана»[46]. Упрощенное описание социально-политического строя средневековой Руси сводится к намерению автора доказать ущербность русского народа и его истории. Только такой народ, который исторически якобы не знал ни демократического права, ни аристократической сложности, мог принять коммунистическую диктатуру. Элементы советского тоталитаризма «обнаруживаются» в древнерусском укладе и народной ментальности.

Московское царство возникло не на пустом месте. Необоснованным по отношению к предшествующим историческим эпохам представляется подход западной историографии о разрастании вотчины московских князей до масштабов государства. В действительности Московское царство не было первосоздателем политических институтов на территории Евразии, оно лишь восстанавливало государственную систему Золотой Орды после периода децентрализации последней. Оно победило в борьбе за реинтеграцию евразийского пространства в другие постордынские государственные образования. До осуществления же московской централизации эквивалентом понятия «государство» выступала, по-видимому, Орда. Отсутствие слова «государство» было представлено западными историками в качестве свидетельства отсутствия самого института, хотя последний мог обозначаться другими терминами, что не меняло его содержательной стороны.

Умозрительным представляется также тезис западной историографии об отсутствии в Московской Руси другого вида собственности, кроме княжеской. Данное утверждение необходимо как исходный постулат в обосновании вотчинной природы российской государственности. Игнорируется даже тот факт, что сами московские земли изначально были вотчиной Кучковичей, а не Рюриковичей. А между тем наряду с княжеской существовала боярская, племенная и общинная собственность. Параллельно с государственным шло развитие церковно-монастырского землевладения. Экономическое положение иерархов церкви было столь прочным, что они могли конкурировать с великим князем по количеству накопленных ресурсов. Двойственная цезарепапистская система российской государственности явно противоречит тезису о ее вотчинном происхождении. Даже секуляризационные процессы не подорвали благосостояния духовенства.

В русской политической традиции вопреки западному историографическому клише государь не идентифицировался с государством. Следует напомнить, что тезис «Государство – это я» был выдвинут отнюдь не в Московии, а во Франции королем Людовиком XIV. Проведенное Иваном IV разделение владений на опричные и земские носило формальный характер, но оно отражало факт существования идеи о нетождественности понятий «государство» и «государственное». А потому о вотчинной природе российского государства не могло идти речи.

С теорией о русской тоталитарности связан тезис об отсутствии в Московской Руси сформировавшихся сословий. Вместе с тем повышенное внимание акцентируется на всеобщем характере российского закрепощения: крестьянам вменялось в обязанности ведение сельскохозяйственных работ, посадским людям – занятие ремеслом, дворянам – несение воинской повинности, духовенству – осуществление церковных служб.