Затем я вернулся к трапу, на нижней ступеньке которого сидел Кэролайн. Возможно, он послушно выполнял отданный мною приказ, но скорее он был настолько ошеломлен, что, просто кроме этого, он не мог ничего другого делать. Я распорядился:

— Быстро. Давайте сюда ваш парик.

— Что? Что? — вторая моя догадка была явно ближе к истине. Он был и в самом деле ошеломлен.

— Ваш парик! — кричать шепотом — нелегкое дело, но я был близок к овладению этим секретом.

— Мой парик? Но он же приклеен!

Я наклонился, запустил пальцы в фальшивую шевелюру и потянул. Он и вправду был приклеен. Сдавленный стон доктора и неподатливость парика снимали всякое подозрение, что доктор шутит. Этот чертов парик был и на самом деле приклепан к черепу. Но это была ночь решительных действий. Я зажал ему рот левой рукой и свирепо дернул правой. Парик уступил моему напору. Не знаю уж, какую боль испытал Кэролайн, но мне и самому пришлось несладко. Его челюсти едва не сомкнулись где-то в глубине моей ладони.

Я выхватил автомат из рук Кэролайн, резко повернулся и застыл. Вновь я видел светлые косые струи дождя в направленном вверх луче фонаря. Это могло означать лишь одно: кто-то взбирался по трапу со дна трюма.

В три шага подскочил к борту, бросил парик в шпигат, положил на него автомат, рванулся обратно к трапу, поднял за шиворот Кэролайна и потащил его к кладовке боцмана, находившейся от трапа в каких-нибудь трех метрах. Я не успел еще закрыть дверь, когда из люка показался Каррерас, но его фонарь светил не в нашем направлении. Я тихонько прикрыл дверь, оставив щель.

За Каррерасом вылез его спутник, тоже с фонарем. Оба фонаря были направлены на борт. Я увидел, как луч фонаря Каррераса неожиданно уперся в парик и автомат. Каррерас поднял их и принялся рассматривать. До меня донеслось, как он несколько раз повторял какую-то короткую, отрывистую фразу. Затем начал что-то быстро говорить своему спутнику, но по-испански, так что я ничего не понял. Затем он заглянул внутрь парика, подсветив фонариком, покачал головой, что могло выражать сожаление, но скорее всего выражало крайнюю степень злости, выбросил парик в море и полез опять в трюм, прихватив с собою автомат. Его спутник последовал за ним.

— Наш общий друг, похоже, недоволен, — пробормотал я.

— Он дьявол, дьявол! — голос Кэролайна дрожал. Только сейчас он начинал понимать, сколь невероятно было его спасение, как тонок был волосок, на котором висела его жизнь. — Вы слышали его. Один из его людей погиб, а он не нашел других слов, чтобы почтить его память, кроме как «свихнувшийся кретин». Он от души посмеялся, когда его подручный предложил повернуть корабль и поискать Карлоса.

— Вы понимаете по-испански?

— Отлично. Он сказал примерно следующее: «Как раз в духе этого садиста, такого-сякого, заставить Кэролайна самого прыгать за борт, чтобы насладиться этим зрелищем». Он думает, что я бросился на него, пытаясь отнять автомат, и в драке перед тем, как мы оба свалились за борт, он сорвал с меня парик. Он говорит, что внутри парика клочьями висят мои волосы. Похоже, именно эти клочья его окончательно убедили в произошедшем.

— Приношу свои извинения по этому поводу, доктор Кэролайн.

— Господи, какие извинения! Вы спасли нам обоим жизнь. Мне-то уж во всяком случае. Извинения! 

Я подумал, что у доктора Кэролайна весьма крепкие нервы. Он очень быстро отходил от шока. Хорошо бы они и на самом деле были очень крепкие — это ему крайне пригодилось бы, чтобы выдержать испытания, которые сулили нам грядущие часы. 

Я молчал, и он попросил:

— Пожалуйста, объясните мне, что происходит.

Следующие пять минут, пока я продолжал поглядывать в щель, он засыпал меня вопросами, а я отвечал на них как можно более кратко и вразумительно. Он обладал острым, проницательным умом, чему я поначалу слегка удивился, но исключительно по собственному тугодумию: как правило, ведущим конструктором нового атомного оружия балбеса не назначат. Я решил, что подсознательно составил о нем совершенно превратное представление из-за его потешно звучащего имени и того мимолетного впечатления, которое он произвел на меня минувшей ночью. Любой человек выпучит глаза, если его связать по рукам и ногам, туго припеленать к кровати и ослепить ярким лучом фонаря. Через пять минут он знал уже о последних событиях ровно столько, сколько и я. Он не узнал только одного, что должно было произойти дальше: у меня не хватило духу ему рассказать. Он сообщал мне подробности своего похищения, когда появились Каррерас и его спутник.

Они поставили на место крышку люка, закрепили брезент и двинулись к надстройке. Это означало, как я полагал, что приведение в боевую готовность адских механизмов двух вспомогательных бомб завершено. Я с помощью фонаря, осмотрел кладовку, подобрал несколько инструментов и погасил фонарь.

— Порядок, — сообщил я Кэролайну. — Можно двигаться.

— Куда? — предложение выйти из кладовки не вызвало у него особого энтузиазма, но после всего им пережитого я не мог его в этом винить.

— Обратно в трюм. Поторопитесь. У нас не так много времени.

Спустя две минуты, мы были уже на дне трюма. Крышку люка у себя над головой я как мог закрыл. Зря я тащил из кладовки инструменты, те, которыми работали люди Каррераса, остались разбросанными вокруг. Вполне понятно почему он не позаботился распорядиться захватить их с собой — они больше уже не понадобятся.

Передав фонарь Кэролайну, я подобрал подходящую отвертку и взялся за крышку гроба с бронзовой табличкой.

— Что вы собираетесь делать? — нервно осведомился Кэролайн.

— Сами видите, что я делаю.

— Бога ради, будьте осторожны. Механизм взведен.

— Итак, он взведен. И до каких пор он не взорвется?

— До семи утра. Но он страшно ненадежный, страшно ненадежный. Чертовски ненадежная штука. Господи, Картер, я-то знаю! — с лицом, искаженным волнением, он схватил меня дрожащей рукой. — Разработка этой бомбы не была еще закончена, когда ее украли. Взрыватель у нее экспериментальный — не доведенный до ума. Испытания показали, что пружина прерывателя слабовата. Так-то «Торнадо» совершенно безопасен, но когда его приводят в боеготовность, этот прерыватель включается в цепь.

— Ну и..?

— Удар, вибрация, падение — да все, что угодно, — может растянуть эту пружину и замкнуть цепь взрывателя. Через пятнадцать секунд взорвется бомба.

До сих пор я не замечал, что в трюме значительно теплее, чем было на палубе. На лбу у меня выступил пот, и я механически, но без особого успеха, попытался вытереть его насквозь мокрым рукавом.

— Вы говорили об этом Каррерасу? — тепло, видимо, повлияло и на мой голос, ставший неожиданно похожим на хриплое карканье.

— Говорил. Он не слушал. Мне кажется, Каррерас слегка помешанный. И даже больше, чем слегка. Он ни за что не хочет упустить своего шанса. Он плотно закутал «Торнадо» в тряпки и одеяла, чтобы избежать ударов.

Несколько долгих секунд я пристально смотрел на Кэролайна, но, говоря откровенно, толком его и не видел, затем принялся за следующий шуруп. Он пошел значительно туже предыдущего, но, возможно, так мне показалось просто потому, что я резко ослабил нажим на отвертку. Тем не менее через три минуты все шурупы были выкручены. С превеликой тщательностью я снял крышку, поставил ее рядом на бок, отогнул одеяла и добрался до «Торнадо». Он выглядел еще более зловещим, чем раньше.

Выпрямившись, забрал у Кэролайна фонарь и зачем-то уточнил и без того известный факт:

— Готово к взрыву?

— Естественно.

— Вот вам инструменты.  Обезвредьте проклятую игрушку.

Он уставился на меня неожиданно утратившими всякое выражение глазами.

— Так для этого мы здесь?

— А для чего же еще? Разве это не очевидно? Давайте по быстрому.

— Не могу.

— Не могу? — я весьма невежливо схватил его за руку. — Слушай, приятель, что ты болтаешь?

— Не могу, — обреченность в голосе. — Когда механизм приведен в боевое положение, он запирается в этом положении. Ключом. Ключ в кармане у Каррераса.