Я вдруг резко вдохнула и поняла: если сейчас не выйду отсюда, меня стошнит. Вышла обратно в коридор и направилась к чёрному выходу на улицу, туда, где не было гостей. Ночь ударила холодом в лицо, но это было даже хорошо. Холод собирал меня по кускам. Я стояла у стены, прижав ладонь к животу, когда дверь за спиной открылась. Максим. Конечно.

— Сядем в машину, — сказал он. — Дома поговорим.

Я медленно повернулась.

— Дома? Серьёзно?

— Не устраивай здесь…

— Здесь? Ты всё ещё про «здесь»? Ты правда не понимаешь, что всё уже случилось?

Он был безупречно собран. Как всегда. Только глаза стали темнее. И челюсть жёстче. Я знала: это его версия трещины. У других мужчин трясутся руки. У Максима — напрягается лицо так, будто оно высечено из камня и камень начинает уставать.

— Я понимаю больше, чем ты думаешь.

— Нет, Максим. Ты понимаешь только то, что касается тебя.

Он подошёл ближе.

— Поехали домой.

— Чтобы что? Ты мне всё объяснишь? Очень удобно. В спокойной обстановке. С правильной интонацией. Так, чтобы даже предательство звучало цивилизованно?

— Настя.

— Нет, ответь. Ты хотел, чтобы я сидела рядом, когда ты преподносишь матери внука от другой женщины? Да или нет?

Он молчал. Я шагнула к нему сама.

— Да или нет?

— Я не думал, что мать сделает это так.

Я застыла. Потом тихо переспросила:

— Так?

Он понял, что сказал не то, но было поздно.

— То есть не сам факт. Не ребёнок. Не измена. Не унижение. А форма подачи тебя смутила? Только это?

— Не перекручивай.

— Я? Перекручиваю? Смех сорвался сам. Короткий, хриплый.

— Пять лет, Максим. Пять. Я жила рядом с тобой и всё это время верила, что ты просто трудный человек. Холодный. Замкнутый. Не умеющий говорить. А ты всё умел. Просто не считал нужным быть честным со мной.

Он сделал ещё шаг. Теперь между нами было расстояние, которого хватало только на удар или поцелуй. С Максимом иногда и то и другое ощущалось одинаково опасно.

— Ты не знаешь всего.

— Так скажи.

— Не здесь.

— Я больше не буду жить по твоему расписанию.

Он сжал переносицу пальцами и на секунду прикрыл глаза. Усталый жест. Редкий. Человеческий. Я бы раньше сломалась от одного его такого движения. Подошла бы. Спросила. Смягчилась. Начала искать причину, оправдание, контекст, вину в себе. Не сегодня.

— Кто такая Яна? — спросила я.

Он опустил руку.

— Это не имеет значения.

— Для тебя, может, и нет. Для меня имеет. Кто она?

— Женщина, с которой у меня были отношения.

Я кивнула. Очень медленно.

— Были?

Он понял и это тоже. Пауза. И снова слишком длинная.

— Есть, — поправила я сама. — Не были. Есть.

— Настя…

— Ты любишь её?

На этот раз тишина стала другой. Не защитной. Опасной. Максим посмотрел на меня в упор.

— При чём здесь это?

Я почувствовала, как внутри что-то окончательно успокаивается. Наверное, так и умирает надежда — не громко, не эффектно. Просто в какой-то момент перестаёт сопротивляться.

— Понятно, — сказала я.

— Я этого не сказал.

— Тебе и не нужно.

Он схватил меня за локоть. Не больно. Жёстко.

— Хватит делать выводы за меня.

Я опустила взгляд на его руку.

— Отпусти.

Он не отпустил сразу. Я подняла глаза.

— Сейчас.

Пальцы разжались. И вместе с этим во мне вдруг родилась совершенно ясная мысль: он всё ещё уверен, что мы говорим внутри его пространства. Что этот разговор — этап, который он пережмёт, переждёт, переживёт. Что я всё ещё его территория. Нет. Я отступила на шаг.

— Я уеду сама.

— Никуда ты одна сейчас не поедешь.

— Уже поеду.

— Настя, не усугубляй.

— Усугубляю не я. Это ты пришёл на юбилей своей матери с женой и подарком в виде сына от любовницы.

Он резко выдохнул. Я увидела, как в нём поднимается раздражение — знакомое, тяжёлое, опасное. То самое, которым он придавливал переговоры, споры, чужое несогласие. Обычно именно на этом месте я уступала. Сегодня — нет.

— Ты поедешь со мной, — сказал он.

— Я не вещь.

— Я этого не говорил.

— Ты никогда этого не говорил. Ты просто жил так, будто это правда.

Несколько секунд мы молчали. Потом он произнёс:

— Хорошо. Едем. И ты слушаешь меня до конца.

Я посмотрела на него. На мужчину, рядом с которым прожила пять лет. На мужчину, который умеет держать лицо даже тогда, когда у него рушится конструкция. На мужчину, который всё ещё думает, что может управлять тем, что осталось между нами.

— Я поеду, — сказала я. — Но только чтобы услышать, как именно ты собираешься это объяснить.

Он кивнул. Мы шли к машине молча. Ночь была холодной, сухой, без ветра. Под ногами хрустел гравий. Сзади, в освещённых окнах зала, двигались силуэты. Там всё ещё продолжался праздник. Там всё ещё стояли торты, цветы, бокалы, люди, которые завтра будут рассказывать другим, какой грандиозный был юбилей и какой потрясающий подарок сделал сын Людмиле Прохоровне. Интересно, вспомнит ли хоть кто-то, что за соседним столом сидела его жена? Или меня уже стерли из кадра так же легко, как стирают ненужный дубль? Максим открыл мне дверь машины. Я села. И в ту секунду ещё не знала, что эта поездка закончится не дома. Не знала, что мы доедем лишь до той точки, после которой в моей жизни останется только два времени: до этой ночи и после неё.

ГЛАВА 4

ГЛАВА 4

Максим

Я завёл двигатель и выехал с парковки, не глядя на неё. Не потому что мне было всё равно. Потому что, если бы посмотрел сейчас, разговор начался бы раньше, чем я успел бы выстроить его в голове. А мне нужно было хотя бы несколько минут тишины. Несколько минут, чтобы удержать всё это в пределах управляемого. За окнами поплыли огни клуба, фонари, тёмные деревья, пустая дорога, ведущая обратно в город. Салон заполнила та самая вязкая тишина, которую я давно научился различать по оттенкам. Бывает тишина усталости. Бывает тишина привычки. Бывает тишина после близости, когда слова уже не нужны. А бывает такая. Когда рядом сидит человек, и ты понимаешь: ещё одно неверное слово — и что-то лопнет с таким звуком, который потом будет преследовать годами.

Настя сидела прямо, смотрела вперёд. Руки сложены на коленях. Только пальцы сцеплены слишком сильно. До белизны. Я видел это краем глаза и всё равно не знал, с чего начать. С правды? С полуправды? С того, что Яна появилась не как романтическая история, а как ошибка, которую я вовремя не пресёк? Но ошибка, затянувшаяся на месяцы, перестаёт быть ошибкой. Я слишком хорошо это понимал, чтобы лгать самому себе. С того, что ребёнка я не собирался делать оружием против жены? Но разве это меняет то, что именно так и получилось? С того, что в последние годы в нашем браке стало слишком много пустоты? Что я приходил домой и видел женщину, которую по-прежнему хотел телом, но всё меньше понимал как человека? Что каждое упоминание о клиниках, анализах, врачах, надежде, провале, новой надежде и новом провале постепенно превращало дом в место, куда не хотелось возвращаться? Это звучало бы как оправдание. А я не любил оправдываться. Я предпочитал признавать факт и двигаться дальше. Только с Настей так не выходило. Потому что она не была фактом. Она была моей женой. И, что бы ни произошло сегодня, моё тело, мои привычки, мой мозг всё ещё воспринимали её именно так. Моя жена. Моя. Эта мысль шла во мне так глубоко, что я даже сейчас, после всего, не мог заменить её на что-то другое. Не мог мысленно переставить. Не мог представить, что однажды кто-то другой будет знать, как она засыпает, как морщит нос, когда злится, как поджимает пальцы на ногах, когда я целую её внутреннюю сторону бедра. Я резко сжал руль. Не вовремя. Не о том. Но мозг всегда цепляется не за то, что логично, а за то, что больнее всего терять.

— Ты так и будешь молчать? — спросила она. Голос ровный. Слишком ровный.