Сегодня я сам лишил себя этой возможности. Мать настояла. Нет. Не так. Мать продавила. Она увидела запись ещё два дня назад, когда я заехал к ней после роддома. Я не собирался ничего ей показывать сейчас. Хотел позже. Без зала, без свидетелей. Но у матери было своё понимание слова «позже». Для неё такое не прячут. Таким гордятся. Этим закрывают старые вопросы, подводят итоги, ставят фамильную печать на чужой судьбе. Она сказала: «Если ты мужчина, если это твой сын, если это мой внук — перестань прятать его, как стыд. Я хочу увидеть его в свой юбилей. И услышать это при всех». Я не спорил. Потому что спорить с ней — всё равно что пытаться остановить поезд руками. Можно. Но только один раз.

Настя повернула ко мне лицо.

— Ты белая, — сказал я тихо. Глупо. Бессмысленно. Не то.

Она посмотрела прямо.

— А ты сияешь.

Удар пришёл точно. Да. Сияю. Или сиял. Когда держал сына на руках, во мне действительно было что-то похожее на гордость. Нечистую. Непростую. Но настоящую. Я не собирался изображать равнодушие. Не мог. Потому что, когда ребёнка вложили мне в руки, я впервые за много лет почувствовал не вес ответственности и не необходимость быть сильным, а что-то первобытное. Моё. Кровь. Продолжение. Мальчик. Наследник. Это было сильнее логики. Сильнее хаоса, который за этим стоял. Сильнее даже чувства вины. Я увидел, как у Насти дёрнулся уголок губ. Не улыбка. Боль, замаскированная под неё.

— Где тогда, Максим? — спросила она очень тихо. — В машине? Дома? Или ты пришлёшь сообщение? Короткое. Как всегда.

— Замолчи, — сказал я. Инстинктивно. Резче, чем хотел. Потому что чувствовал: если она начнёт здесь, прямо сейчас, я не удержу ситуацию. А я не мог позволить, чтобы на юбилее матери всё разлетелось в клочья. Не сегодня. Не так.

— Почему? — спросила она. — Боишься испортить праздник?

Я наклонился ближе.

— Я сказал: не сейчас.

Она посмотрела на меня так, как раньше никогда не смотрела. Без страха. Без попытки смягчить. Без желания договориться. И в ту секунду я понял: момент, который я откладывал месяцами, уже случился. Просто я всё ещё пытался вести себя так, будто могу поставить ему время и место. Не могу. Настя встала из-за стола.

— Куда ты? — спросил я, хотя видел, что она уже ушла мыслями дальше, чем двери зала.

— Подышать.

— Через пять минут торт.

— Не переживай. Для фотографии я, если нужно, вернусь.

И ушла. Я проводил её взглядом. Мать, увлечённая поздравлениями, не сразу заметила. Потом заметила и недовольно поджала губы.

— Иди за ней, — сказала она тихо, не оборачиваясь. — Только без сцен.

Без сцен. Как будто сцена уже не была устроена. Я вышел следом на террасу. Настя стояла у перил, спиной ко мне. Хрупкая, высокая, натянутая как струна. Ночной воздух трогал её обнажённую шею, шевелил выбившиеся пряди. Я всегда любил её шею. И ключицы. И то, как она, сама не замечая, чуть поджимала пальцы, когда нервничала. Странно, что в такие минуты мозг цепляется именно за это. За детали тела. Как будто если вспомнить, как женщина дышит во сне и как у неё дрожит кожа под пальцами, будет легче говорить с ней о предательстве.

— Настя, — позвал я.

Она не повернулась сразу.

— Ты всё это спланировал? — спросила она.

— Сейчас не место.

— Нет. Именно место. Ты всё это спланировал?

Я подошёл ближе.

— Я собирался сказать тебе сам.

Ложь прозвучала не полностью. Я действительно собирался. Но не сейчас. Не так. И не знаю, собрался бы в итоге вообще или дождался бы, пока правда дойдёт до неё через других. Настя повернулась. Глаза блестели, но слёз не было. Это было хуже. Слёзы я ещё мог бы пережить. Сухую боль — нет.

— Когда? После торта? После того, как твоя мать наплачется от счастья? После того, как весь зал поздравит тебя с наследником?

— Её зовут Яна, — сказал я, сам не понимая, зачем именно сейчас назвал имя. Наверное, потому что устал от недоговорённости. Потому что имя всё равно уже стояло между нами, хоть и не произнесённое. Потому что чем дольше тянешь, тем мерзче выглядит правда.

Настя закрыла глаза.

— Давно?

И я снова промолчал. Пауза растянулась слишком сильно. Она поняла всё без цифр.

— Давно, — выдохнула сама.

— Это сложнее, чем ты думаешь.

— Нет. Это ровно так мерзко, как я думаю.

Эта фраза обожгла. Не потому что была несправедливой. Потому что была точной. Я шагнул к ней, злясь и на неё, и на себя, и на эту ночь, и на собственную невозможность сказать всё так, чтобы хоть что-то стало легче.

— Следи за словами.

Она рассмеялась. Тихо. Без радости.

— Вот что тебя волнует.

— Я не позволю тебе истерику.

— А я не позволю тебе сделать из меня мебель, рядом с которой можно объявлять о сыне от другой женщины.

Я хотел ответить. Жёстко. Поставить точку. Заставить замолчать. Вернуть контроль. Но в этот момент дверь снова открылась, и на террасу вышла мать. Как всегда вовремя. Как всегда туда, где напряжение можно либо погасить, либо довести до взрыва.

— Вот вы где, — сказала она, будто ничего особенного не происходит. — Гости спрашивают, где супруги Громовы.

Настя повернулась к ней. Я увидел по её лицу: сейчас будет удар. И оказался прав. Когда она сняла колье, я сразу понял, к чему это идёт.

— Настя, не надо.

Но она уже расстёгивала застёжку. Белое золото скользнуло в её ладонь, блеснуло в свете террасных ламп. Она шагнула к матери и вложила украшение ей в руку.

— Раз уж сегодня вечер семейных подарков, оставьте это себе. Вам оно подходит больше. Оно тоже очень красивое. И совершенно мёртвое.

Я замер. Мать тоже. И если бы кто-то спросил меня потом, что именно поразило сильнее всего в этой сцене, я бы не назвал ни слова, ни жеста. Взгляд. У Насти был новый взгляд. Не обиженной женщины. Не униженной жены. Женщины, которая вдруг перестала бояться. Она пошла к выходу, и я почему-то не остановил её сразу. На секунду, всего на секунду, я увидел то, чего раньше не замечал: если она уйдёт сейчас не просто из зала, а по-настоящему — из моей жизни, я не смогу вернуть её теми методами, которыми привык возвращать всё остальное. Эта мысль не была похожа на любовь. Скорее на инстинкт. Резкий. Опасный. Почти животный. Моё. И впервые в жизни я с тревогой понял: возможно, уже нет.

ГЛАВА 3

ГЛАВА 3

Анастасия

Я шла по коридору так быстро, что каблуки срывались с мрамора. Тихий свет настенных бра, зеркала в золочёных рамах, официанты с безупречными лицами, приглушённая музыка, которая доносилась из зала, — всё это плыло мимо, как декорация к чужому спектаклю, в котором меня только что убили красиво, при свидетелях, под аплодисменты. Я не плакала. Пока нет. У меня внутри был не плач. Там стоял звон. Тонкий, высокий, оглушающий. Так звенит стекло в голове, когда что-то разбивается слишком резко. Я дошла до дамской комнаты, толкнула дверь, вошла и только там позволила себе остановиться. Пусто. Слишком светло. Зеркало во всю стену. Я подняла глаза и увидела себя. Высокая причёска. Голая шея. Сливовое платье, которое он выбрал сам. И след от колье на коже — тонкая бледная линия там, где только что лежал подарок на годовщину, превратившийся за один вечер в реквизит для семейной казни.

Я подошла ближе к зеркалу. Провела пальцами по шее. Потом по губам. Потом упёрлась ладонями в мрамор у раковины и закрыла глаза. У моего мужа есть ребёнок. Эта мысль наконец-то прозвучала внутри полностью. Не намёком. Не подозрением. Не чужой мерзкой фразой за столом. Правдой. У моего мужа есть ребёнок от другой женщины. И он подарил этого ребёнка своей матери на юбилей. А меня привёз туда смотреть. Я открыла глаза. Что страшнее — измена или продуманность? Если бы всё случилось случайно, спонтанно, в слабости, в срыве, в глупости — это всё равно бы убило меня. Но, возможно, оставило бы хотя бы жалкий клочок пространства для хаоса. Для человеческой ошибки. Но здесь ошибки не было. Здесь был сценарий. Он сам выбрал мне платье. Сам поднял мне волосы. Сам застегнул на мне колье. Сам усадил рядом. Чтобы картина выглядела законченной. Законная жена. Мать династии. Наследник. Триумф фамилии. И лишняя женщина в первом ряду.