— Я приеду вечером, — повторил я. И положил трубку первым.

Через минуту в кабинет снова позвонила мать. На этот раз я ответил сразу, на пределе раздражения.

— Что ещё?

— Не смей так разговаривать.

— Тогда не звони.

— Ты потерял голову? — в её голосе появились те самые ледяные ноты, которыми она пользовалась, когда хотела вернуть меня в детство. — У тебя жена исчезла, любовница на грани истерики, пресса уже пишет чёрт знает что, а ты позволяешь себе срываться на мне?

Я встал и подошёл к окну. Город лежал внизу холодный, правильный, собранный. Снаружи всё выглядело управляемым. Только не внутри.

— Это ты настояла на вчерашней сцене, — сказал я.

— Я настояла на правде.

— Ты настояла на публичном унижении.

— Не смей перекладывать на меня то, что начал ты, — резко ответила мать. — Если бы ты не тянул и не жил на две семьи, не было бы никакой сцены.

Я стиснул телефон.

— У меня не две семьи.

— Пока уже не одна. И если ты срочно не примешь меры, то не будет ни одной. Слушай внимательно, Максим. Анастасию нельзя сейчас давить. Но и отпускать нельзя. Если она уйдёт с шумом, ты получишь женщину, которую общество назначит жертвой. А мужчины вроде тебя в таких историях всегда платят больше, чем думают.

— Я разберусь.

— Тогда разберись. И приведи её в чувство до того, как она решит, что у неё есть право на месть.

Когда вызов закончился, я долго стоял у окна. Право на месть. Мать произнесла это с презрением. А я почему-то понял другое. Если бы вчера на трассе роли поменялись — если бы это меня выкинули, а она уехала, оставив ночью одного, — я бы сделал всё, чтобы разрушить её жизнь до основания. Значит, у неё это право есть. И, возможно, именно поэтому мне так тяжело было признать за ней реальную возможность ударить в ответ. Потому что до вчерашнего вечера я всё ещё, на каком-то глубинном уровне, считал Настю женщиной, которая умеет страдать, но не умеет бить. Похоже, я ошибался.

ГЛАВА 12

ГЛАВА 12

Анастасия

К вечеру я впервые за день осталась одна. Лена забрала детей, потом уехала по делам, оставив меня в своей квартире и заставив обещать, что я хотя бы немного поем. Я пообещала. Почти соврала. Аппетита не было совсем. Я ходила по комнате и собирала себя из мелочей. Сложила обратно документы. Проверила карту. Открыла банковское приложение. И тут меня ждало ещё одно открытие. Мои личные счета были активны. Деньги на них были. Немалые. Я смотрела на цифры и вдруг поймала себя на том, что раньше никогда не думала о них как о своей настоящей опоре. Потому что рядом с Максимом деньги перестают восприниматься как свобода. Они становятся фоном. Чем-то, что просто есть, но не принадлежит тебе по-настоящему, даже если формально доступ открыт. Теперь же я смотрела на баланс и впервые за долгое время чувствовала не роскошь. Воздух. Я могу снять квартиру. Я могу нанять юриста. Я могу прожить без его разрешения. Эта мысль была такой новой, что сначала даже не улеглась.

Потом я открыла галерею телефона. Зачем — не знаю. Просто палец сам пошёл в фотографии. Мы в Париже. Я улыбаюсь, ветер путает волосы. Он держит меня за талию и смотрит не в камеру, а на меня. Такой кадр обычно любят все: «посмотрите, как он на неё смотрит». И только я знаю, что через два часа после этого фото он сорвался на звонок, потом ушёл на встречу и вернулся под утро, даже не объяснив. Мы на яхте. Я в белом платье. Он в рубашке с закатанными рукавами. Красивые до неприличия. Мы дома перед Новым годом. На мне красная помада, на нём редкая улыбка. Снимки выглядели как доказательство любви. На деле это были доказательства того, как убедительно могут выглядеть иллюзии.

Я долго смотрела на них. Потом начала удалять. Не в порыве. Спокойно. По одной. Париж. Яхта. Новый год. Ресторан. Отель у озера. День рождения. Я удаляла не память. Я удаляла ложную версию своей жизни, в которой всё ещё можно было притворяться, что у нас была история любви, а не история присвоения. Когда дошла до свадебных фото, палец дрогнул. На них мы были молодые, слишком красивые и слишком уверенные, что сами выбрали свою судьбу. Я в белом кружеве. Он в чёрном. Взгляд у него уже тогда тот же — жёсткий, спокойный, уверенный, что мир ляжет так, как он считает нужным. А у меня в глазах такое открытое счастье, что смотреть больно. Я долго держала фото на экране. Потом нажала удалить. Не потому что не помнила. Потому что больше не хотела жить в музее собственной ошибки.

Телефон завибрировал. Номер незнакомый. Я уже хотела сбросить, но потом почему-то ответила.

— Анастасия Викторовна? Это Игорь Руднев.

Юрист Максима. Конечно.

— Слушаю.

— Максим просил передать, что готов встретиться в любое удобное для вас время. Лично. Или в моём присутствии. Как вам комфортнее.

Как вам комфортнее. Интересно, он репетировал эту фразу?

— Мне не комфортно вообще, Игорь Сергеевич.

На том конце повисла короткая пауза.

— Понимаю.

Нет, подумала я. Не понимаете. Но хотя бы не изображаете ложную близость.

— Что он хочет обсуждать? — спросила я.

— Прежде всего ситуацию. Ваши дальнейшие шаги. И возможные договорённости.

Договорённости. Снова язык не брака, а сделки.

— Передайте Максиму Андреевичу, что мои дальнейшие шаги касаются прежде всего меня. А с ним я буду говорить тогда, когда сама сочту нужным.

— Я передам.

— И ещё, — сказала я, сама удивившись собственному спокойствию. — Если он попытается давить через счета, имущество, охрану, связи или прессу, я сделаю всё максимально публичным. Прямо. С именами. Без красивых формулировок.

На этот раз пауза была длиннее.

— Я тоже это передам.

— Передайте.

Я закончила вызов и несколько секунд стояла, глядя в тёмное окно. Удивительное чувство. Я только что впервые за много лет разговаривала с частью мира Максима без страха. И, кажется, меня наконец услышали.

ГЛАВА 13

ГЛАВА 13

Максим

Когда Игорь пересказал её слова, я слушал молча. Очень внимательно. Каждую паузу. Каждую интонацию. Не потому что не доверял ему. Потому что пытался понять, в каком состоянии она сейчас находится.

— Дословно? — спросил я.

— Почти.

Я кивнул. Потом повторил про себя: «Если он попытается давить через счета, имущество, охрану, связи или прессу, я сделаю всё максимально публичным». Холодно. Чётко. Без слёз. Без угроз на эмоциях. Это уже не было похоже на раненую женщину, которая просто хочет, чтобы её пожалели. Это было похоже на человека, который встал. И именно это встревожило меня сильнее любых возможных истерик.

— Она говорит серьёзно, — сказал Игорь.

— Я слышу.

— И ещё. Она уже не боится.

Я поднял на него взгляд.

— Думаешь, раньше боялась?

Он выдержал паузу слишком долго, чтобы ответ не прозвучал грубо.

— Думаю, раньше она слишком любила тебя, чтобы идти против. Теперь это закончилось или почти закончилось.

Слова царапнули. Я хотел возразить. Сказать, что любовь не выключается за ночь. Что Настя не из тех женщин, которые быстро остывают. Что между нами слишком много телесной памяти, слишком много прожитого, слишком крепко она была встроена в мой ритм. Но промолчал. Потому что всё это могло быть правдой и не иметь уже никакого значения.

— Я поеду к ней, — сказал я.

— Не надо.

— Я не спрашивал.

— А зря. Потому что ты поедешь не к прежней Насте. И если начнёшь говорить с ней так, как привык, потеряешь окончательно.

Я встал.

— Хватит советов.

— Тогда хотя бы слушай факты. Сейчас у тебя есть шанс сделать единственную разумную вещь: признать вину без торга. Без объяснений про наследника, род, давление, мать, бизнес и так далее. Иначе ты прозвучишь как законченный циник.

Я застегнул пиджак.

— «Прозвучу»?

Игорь смотрел на меня в упор.

— Иногда правда о человеке и то, как он звучит, совпадают. Подумай об этом по дороге.