— Я не пришла оправдываться, — сказала я, когда она закрыла дверь.

— Это разумно. Я бы не слушала.

Я кивнула. Честно.

— Я пришла сказать, что вбросы — не от Максима.

— Я знаю.

— И не от меня.

— Это тоже понятно.

Она стояла напротив и не предлагала сесть. Правильно. Я бы тоже не предлагала.

— Это Людмила Прохоровна, — сказала я прямо. — Или люди по её поручению. Она звонила мне. Не раз. Давала понять, какую версию лучше держать.

В лице Анастасии ничего не дрогнуло. Только глаза стали темнее.

— Зачем вы это мне говорите?

Хороший вопрос. Точный.

— Потому что я не хочу быть частью этого окончательно, — ответила я. — Я и так уже в слишком многом ею стала.

Она смотрела молча. Мне пришлось продолжать.

— Я не знала про медицинскую историю. Вообще. Ни про вас, ни про клинику, ни про то, что свекровь… простите… что Людмила Прохоровна туда лезла. Но я знаю другое: она хотела внука любой ценой. И, когда узнала, что я беременна, воспринимала меня не как женщину Максима. Как… контейнер с результатом.

Слово повисло в воздухе мерзким, почти телесным унижением. Анастасия отвела взгляд. На секунду. И этого хватило, чтобы я поняла: удар попал не только в меня. Потому что контейнером, по-своему, делали нас обеих. Только по разным сценариям.

— Почему вы остались? — спросила она тихо.

Я усмехнулась безрадостно.

— Спросите честно или красиво?

— Честно.

Я кивнула.

— Потому что влюбилась не туда. Потому что забеременела. Потому что когда женщина ждёт ребёнка, ей легче верить не в правду, а в то, что мужчина однажды выберет не страх, а её. И потому что он… — я запнулась, — он правда хотел этого мальчика. До дрожи. До темноты в глазах. И это очень опасная вещь — видеть в мужчине такую настоящую потребность. Кажется, что рядом с ней есть место и тебе.

Она молчала. Я тоже. Потом добавила:

— Но меня он тоже не выбрал. Если вам от этого хоть сколько-нибудь легче.

Анастасия подняла на меня глаза. И впервые в них было не только презрение. Боль. Резкое женское узнавание боли в другой женщине. Не дружба. Не прощение. Но узнавание.

— Мне не легче, — сказала она. — Просто теперь ещё грязнее.

Да. Именно.

— Ещё одно, — сказала я. — Если вы пойдёте публично, я не буду вас топить. Что бы ни сказала его мать. Что бы ни потребовал Максим. Я не скажу, что вы знали.

Теперь она смотрела уже совсем иначе. Не мягче. Трезвее.

— Почему?

— Потому что это будет последняя ложь, которая добьёт всех нас. А я больше не хочу жить внутри чужой системы, где правду выдают порциями как награду.

Тишина. Потом Анастасия медленно кивнула.

— Спасибо.

Одно слово. Но сказанное женщиной в её положении, оно стоило больше, чем любое великодушие. Я развернулась к двери. Уже на пороге она спросила:

— Вы его любите?

Я замерла. Потом ответила честно:

— Уже меньше, чем боюсь стать такой же сломанной, как вы были рядом с ним.

И ушла, не обернувшись.

ГЛАВА 36

ГЛАВА 36

Максим

Когда Яна написала мне: «Я была у Анастасии. Не бесись. Так было нужно.» — я впервые за последние дни едва не разбил телефон о стену. Не из-за ревности. Из-за страха непредсказуемости. Слишком много фигур вдруг начали говорить друг с другом без меня. А я всё ещё был тем мужчиной, который привык держать нити в руках. Проблема в том, что эти нити уже давно не были нитями. Это были живые люди. Я набрал её сразу.

— Ты с ума сошла?

— Уже нет, — ответила Яна спокойно. — Это ты всё ещё думаешь, что все обязаны ждать твоего разрешения на правду.

— Что ты ей сказала?

— То, что должно было быть сказано.

Я ходил по кабинету, сжимая телефон.

— Яна…

— Не надо рычать. Я не выдала ничего такого, что не выплыло бы завтра. Зато теперь она хотя бы знает, что вбросы не от меня.

Я остановился у окна. Да. Это важно. Потому что где-то глубоко я боялся именно этого: что Настя решит, будто они с Яной играют против неё вдвоём, а я снова стою в центре и позволяю.

— Она тебя выгнала? — спросил я хрипло.

— Нет. И это, кстати, говорит о ней больше хорошего, чем о нас обоих вместе.

Я закрыл глаза. Точно. Проклятье, как точно.

— Что ещё? — спросил я.

Яна помолчала.

— Ей очень больно, Максим.

Я невесело усмехнулся.

— Открытие.

— Нет. Ты не понял. Не как в скандале, не как в измене, не как в гордости. Глубже. Там уже не просто сердце. Там выжжено всё, что делало её женщиной рядом с тобой. И если ты думаешь, что можно сейчас правильно поговорить, красиво признать вину и со временем вернуть её, то…

— То что?

— То ты снова ставишь себя в центр истории.

Повисла пауза.

— И ещё, — сказала Яна. — Она не сломалась. Это плохая новость для тех, кто привык, что сломанная женщина либо молчит, либо плачет. Она уже другая.

Я медленно сел в кресло. Да. Я тоже это видел. И именно это не давало дышать. Потому что, как ни чудовищно звучит, рядом со мной она долго была слабее, мягче, зависимее. Любовь делала её удобной для моей тяжёлой системы. А теперь, когда любовь обуглилась, проступил металл. Настоящий. Её. И вопрос был не в том, смогу ли я его принять. Вопрос был в том, останется ли у меня вообще шанс быть рядом с этой новой Настей хоть в каком-то качестве, кроме источника травмы.

— Максим, — сказала Яна уже тише. — Отпусти хватку. Иначе ты разорвёшь всех окончательно.

Связь оборвалась. Я откинулся в кресле и уставился в потолок. Отпустить хватку. Для большинства людей это просто фраза. Для меня — почти ампутация. Потому что я всегда удерживал. Дела. Людей. Дом. Результат. Женщину. Особенно женщину. Но, возможно, именно сейчас впервые в жизни мне придётся понять: иногда единственный шанс не потерять человека насовсем — перестать тянуть его к себе силой. И я не знал, умею ли это вообще.

ГЛАВА 37

ГЛАВА 37

Анастасия

Официальное заявление я написала ночью. Не для прессы сразу — для себя. Чтобы увидеть текст. Чтобы понять, готова ли я вынести это из внутреннего ада наружу. Лист был белый. Курсор мигал в пустом документе так спокойно, будто не догадывался, что ему предстоит принять в себя не просто слова, а годы чужой власти над моей жизнью. Я начала сухо. «В связи с публикациями, содержащими недостоверную информацию о моей осведомлённости и согласии…» Остановилась. Стерла. Нет. Это говорил бы юрист. А я больше не хотела, чтобы за меня говорили только юридические формы. Начала заново. «Я не знала о существовании ребёнка моего мужа до вечера юбилея его матери, где эта информация была представлена публично. Любые утверждения о моём согласии, участии или предварительной осведомлённости не соответствуют действительности.» Уже лучше. Чище.

Я писала медленно. Каждое предложение выверяла не как писатель, а как человек, который вышел из состояния жертвы и теперь впервые называет произошедшее собственными словами. Не истерика. Не исповедь. Не месть. Фиксация правды. Когда текст был готов, я перечитала его шесть раз. Потом отправила юристу. Потом Лене. Потом долго сидела в тишине кухни, глядя на тёмное окно, и вдруг поняла, что боюсь не последствий. А необратимости. Пока правда живёт между мной, Максимом, Яной и его матерью, мир ещё можно теоретически вернуть в прежнюю форму. Уродливую. Лживую. Мёртвую. Но знакомую. Как только я скажу вслух — всё. Возврата не будет даже теоретически. Телефон завибрировал. Артём. «Не спите?» Я смотрела на экран несколько секунд. Потом ответила: «Нет.» Пауза. Потом: «Хотите прогуляться? Без разговоров о войне, если что.» Я невольно улыбнулась. Только он мог написать так, чтобы не давить, не лезть и всё же быть рядом.

Я накинула пальто и вышла. Мы встретились у дома. Ночной воздух был холодным, почти стеклянным. На асфальте лежала тонкая снежная пыль, фонари расплывались мягкими кругами. Мы шли медленно вдоль тихой улицы. И действительно сначала не говорили о войне. О собаках, которых выгуливали соседи. О безумных ценах на приличный кофе в этом районе. О том, что зима в городе почти никогда не выглядит как зима, а скорее как усталый компромисс. Потом Артём спросил: